12
0— Ты при смерти лежал, Алексей, я отпустил грехи, но раны глубокие, им зажить нужно. Подскажу, что читать, молитвослов дам, но это не все, — он пронзительно всмотрелся в мои глаза. Я, как очнулся через сутки агонии, думал, что за мной ангел прилетел, такой этот старик показался белый. — Не греши больше.
Я слабо кивнул в ответ. В горле першило от рыданий, на которые я не способен. Меня за эти месяцы пропустило через мясорубку, изменило и выплюнуло на свет. В этом тихом старом доме, наполненным тихими молитвами и запахом ладана, я словно оказался без кожи. На морозе, на ярком солнце, и будто холодный ветер резвился на открытых ранах. Но я принимал мучения, веря что где-то там, в будущем, смогу выдохнуть свободно, посмотреть любимой в глаза и не увидеть в отражении урода, который ее сломал.
Я научусь быть другим. Опорой для моего Ангела. Раскрою ей свою душу, приму любые ее решения, буду ограждать и защищать, жертвуя собой. Только бы поблагодарить за то, что заштопала мое сердце, позволила снова жить.
Осознав, что Мила возненавидела бы меня за такую месть, я понял, каким был слепым котенком. Никто не смог бы заставить так поступить, если бы я сам не хотел на ком-то отыграться. Чех тут ни при чем. Его давление, его обман и игры — не оправдание. Когда мы готовились к операции, вели Кирсанова и нацеливались на его дочь, я смотрел на нее и видел покойную жену. Хотел ее и жаждал, потому что был будто в иллюзии. Да, тогда видел, а сейчас словил себя на мысли, что прошлое в прошлом. Что любимая шальная девушка останется навеки в моей душе теплым воспоминанием, а Лина — это сладко-горькое настоящее, и я буду за него бороться.
— Так ты говоришь, убили твоего друга в тюрьме? — вдруг заговорил священник.
— Он мне не друг, — сказал я сухо. Тело передернуло от боли и несправедливости. Мы ведь так и не поговорили с Волчарой после ареста. Я вычеркнул его, старался просто жить дальше, смириться, как в душе медленно разлагалась наша крепкая дружба. Я тосковал по нему, по его прямолинейности, пошлым шуточкам, искренним выводам, крепким кулакам в спарринге и до конца не мог поверить, что тот поднял руку на свою же любимую. Он же мне ее уступил.
— Разве друг признался в убийстве? Если это он сделал, зачем его в тюрьме-то?… — Отец Василий перекрестился. — Прости раба Божьего Сергея. — Мужчина повернулся ко мне и добавил: — Словно заметали следы. Тебе не кажется?
Я приподнялся. Да, у меня были такие мысли в тот миг, когда я узнал о случившемся, но… Почему? Кто? Зачем? Снова игры Чеха? Когда уже эта мразь доиграется?
Кто-то постучал в дверь. Я напрягся и показал Отцу Василию жестом «тихо», сам метнулся за штору и, справляясь с головокружением, притаился. Если люди мента, не выжить нам без хитрости, придется защищаться до конца.
