12
0— И на счет развода я не шутил, не вижу смысла цепляться за воздух. У нас нет шансов, Ангел. — Обошел Лину, стараясь не касаться, потому что кожа покрывалась мурашками на небольшом расстоянии от нее. Что будет, если я почувствую ее тепло кончиками пальцев? Я просто сорвусь, наброшусь и буду целовать, пока она не врежет мне.
Поспешил в ванную, сбегая от самого себя. Нужно смыть грязь, снег, кровь и пот, а еще содрать с себя желание прикоснуться к любимой, обнять ее, успокоить, послушать, как толкается в ладонь дочурка. Все тело подрагивало от возбуждения и тоски за простыми ласками. Нежностью. Любовью и пониманием.
Но я ведь враг. Она меня ненавидит. Это не нужно слышать — это видно по распахнутым глазам, наполненным стеклянной влагой.
Зачем ей мой поцелуй? Чтобы проверить, какой я урод? Чтобы в очередной раз отвернуться? Зачем она меня мучает? Говорила, что даст шанс, просила бороться, но бороться за что? За пустоту?
Я. Не. Мо-гу.
Сел на край ванны и, опустив голову, задумался. Все слишком затянулось. Этот вынужденный брак для обоих, игра Чеха, обещания, которые никому не нужны. Фальшивая семья, неправильная страсть, ненужная любовь с привкусом горечи. Нужно выпутываться из этого смертельного узла и желательно сделать так, чтобы никто не пострадал. Ни жена, ни дети.
Лина ненавидит меня, Настя видеть не хочет, сын не признает… Мне самому от себя тошно, потому согласен отвечать за все, что сделал. Если Чех жив, значит, видео со «свадьбы» тоже сохранилось, и я смогу очистить себя от грязи, что мучает душу. Сяду за решетку. Признаю вину и сяду за изнасилование, но потащу за собой и тварь, что подтолкнула меня на это преступление. Вытащу из памяти все, что знаю о Чехове, воре и оборотне в погонах, и засажу ублюдка навечно.
Когда дверь в ванную приоткрылась, я зарычал:
— Пожалуйста, иди спать, — поднялся и повернулся к девушке спиной, чтобы не смотреть в глаза, стал сдирать одежду. Ткань трещала под пальцами, пуговицы неприятно цеплялись за бинты, душу по-настоящему выворачивало наизнанку, будто кто-то резал невидимой бритвой.
— Я лишь помогу, — тихий, будто шелест, голос и ласковые осторожные прикосновения к спине показались трепетом крыльев мотылька. — Ты… — Лина запнулась и хрипло, с трудом, выговорила: — Ты красивый.
Ладони её коснулись лопаток, тонкие пальчики пробежались лёгкими прикосновениями по пояснице, скользнули ниже. Я будто шагнул в пропасть и оказался в ледяной ванне. Покрылся мурашками, едва сдержал себя, чтобы не закричать.
Мне разрывало сомнениями. Хотелось, чтобы Лина продолжала, чтобы зашла дальше дозволенного, но я повернулся и, собрав ее ладони в свои, отодвинул от себя.
— Ангел, иди. Не нужно обманывать меня и себя. Мы ничего не поменяем, не сможем. Наши отношения — это морок.
