12
0Не убил сразу, чтобы Носов мучился как можно дольше. И в эту чудовищную игру затянуло Лютого.
Чехов издевался и над мужем своей или не своей дочери. За то, что не сумел защитить. И над моим отцом. За то, что, испугавшись за жену, не дал ей подтвердить слова умирающей женщины. И мне…
Больной ублюдок!
И Чехов. И Носов! Два огромных жестоких каменных жернова, между которыми попадали люди. И переломанными, израненными, мы пытались жить дальше.
Пора этому положить конец!
Стас посмотрел на меня и кивнул. Глаза его сияли азартом, губы были плотно сжаты. Звонарёв воодушевлён и настроен на битву. Это хорошо.
Я с трудом выдавила улыбку и, желая остаться одна, осторожно поднялась, как вдруг живот снова прострелило болью, но уже более сильной. Вскрикнув, я присела и, вцепившись в столешницу, постаралась не упасть.
— Лина! — закричал Стас и подбежал ко мне. — Что с тобой?
— Помоги, — едва удерживая ускользающее сознание, прошептала я. И, ощутив, как по внутренней части бедра потекло нечто тёплое, всхлипнула: — Спаси мою дочь.
Лицо Звонарёва растаяло в захлестнувшей меня темноте.
Глава 57
Лютый
— Встать! Суд идет, — врезалось в грудь и осело где-то под ребрами звоном колоколов.
Я знал, что назад дороги нет. Знал, что Стас злится из-за моего решения, а Лина хоть и отпустила меня, все равно обижается. Знал, что добровольно себя закапываю, приписывая в признании даже то, чего не совершал. Все ради того, чтобы засадить поглубже Чеха! Я не смогу жить спокойно, ожидая каждый день напасти.
Лина переболеет мной, чувства не успели окрепнуть, не въелись в кожу. Ангел поймет меня. Простит, как простила остальное. Дети не будут помнить, им не будет больно.
А больше ждать меня некому.
Волкова так и не захотела говорить. Последний раз, когда я ее видел, она даже не взглянула на меня.
Сергея не оправдали, но последние дни перед судом у меня появилось стойкое ощущение, что за спиной качается его крупная тень. Будто толкает меня: «Иди, иди, предатель. Не поверил, что я нашу Милу не трогал? Теперь расплачивайся. Душой. Свободой. Жизнью». Да, «нашу Милу», потому что я знал, как Волчара сильно ее любил. Он готов был мстить Кирсанову сам, тысячу раз порывался вырезать его сердце из груди, а я запретил — это было мое дело. Дело, ради которого я дышал и двигался. И зря обманывал себя.
Я поднял голову и крепко сжал пальцы на столе. Кожа побелела, а мышцы пробило тупой болью.
Чехов сидел в клетке, окруженный удвоенным конвоем. Он рассекал воздух взглядом, словно острым кинжалом, тем самым, что чуть не убил мою дочь. Мент не сводил с меня горячих глаз. Его губы, разбитые и отекшие, шевелились, но он ни разу не крикнул, не повысил голос, отвечал на все вопросы прокурора с невероятным спокойствием, выслушивал терпеливо адвокатов. И все время смотрел на меня.
