11
0
При нём она никогда не курила, знала, что он терпеть не мог эти смеси, ничему и никогда не позволял туманить свой разум.
Но сейчас Армель сделала это специально. Бросила вызов, играла, поставив на кон всё и даже больше.
— Не будь букой, граф. Тебя так долго не было. Я успела соскучиться, уверена, ты тоже.
Маркиза повела плечиком и шелковый халат сполз вниз, обнажая белоснежный холмик груди с тёмной вершинкой соска.
Провокационно. Дерзко…
Противно.
— Я задал вопрос, — повторил он, постукивая палкой по полу.
Нога вновь разнылась, мешая ходить ровно.
— Скучно, — ответила она, стряхивая пепел прямо на пол и растянула алые губы в дерзкой улыбке. — Женившись ты потерял себя в скуке семейной жизни. Поверь мне, я знаю. Сама была замужем.
— Твоё мнение мне неинтересно.
— А я всё равно его скажу, — ответила она и глаза опасно вспыхнули. — Нарядил её как куклу и думаешь, что всего добился? Как была дворовой девкой, так и осталась!
Рука с силой сжала набалдашник трости и зубы громко скрипнули в тишине.
— Осторожнее, Армель. Я могу и забыть, что не бью женщин.
— Хочешь ударить меня? — Теперь в её глазах горел фанатичный огонь. — Так ударь. Сделай мне больно. Оставь на коже синяки своей рукой. Если хочешь я прикажу принести плеть.
Торнтон даже не дрогнул и выражение на лице не изменилось.
— И давно стала увлекаться такими играми, Армель?
— С тобой я готова на всё. Ты сломал меня, Торнтон, радуйся, — она хрипло рассмеялась и тут же раскашлялась, с трудом переводя дыхание.
Приступ длился недолго, и Констанци почти сразу пришла в себя. Села, закидывая ногу на ногу, обнажая длинные совершенные ножки, показывая, что кроме этого халатика на ней нет ничего.
— Мне плевать, — ответил тот совершенно спокойно.
— Ублюдок! — выдохнула она, хватая со столика хрустальную пепельницу и запуская её в голову мужчины.
Промахнулась. Или просто не смогла сделать это под холодным взглядом голубых глаз.
— Ненавижу!
— Ненавидь столько сколько тебе будет угодно. И оставь меня в покое. Я не вернусь. Между нами давно всё кончено. Так что советую собрать остатки совести и убраться из Ванагории.
— Что в ней есть такого? Чем она лучше меня? Ведь не девицей тебе досталась, я точно знаю. Неужели не противно подбирать объедки от этого охотника?
— Айола — моя!
Вскочила, недоверчиво глядя на него и покачала головой, отчего волосы, сдерживаемые лишь парочкой шпилек, рассыпались по плечам.
— Ты не умеешь любить.
— Не умею, — не стал отрицать мужчина.
— Тогда зачем?
— Но сделаю всё, чтобы она полюбила меня.
— Зачем? — снова спросила маркиза.
Торнтон мог не отвечать, но неожиданно решил удовлетворить её любопытство:
— Потому что с ней я живу.
Красивое лицо исказилось от боли и ненависти.
