Мушкетер поневоле

Уже за полночь, 13 сентября, в Большой дворец, в тронный зал, начали съезжаться бояре. Они никуда не уезжали, и регулярно приезжали сюда «голосить». Ну это как у нас в Госдуме, или Верховной раде: зал пустой, но голосование проходит в полном составе, несмотря на всю электронику. У тех, кого надо, все ключи есть, и пин-коды они знают! Попробуй проголосовать тут против! Ладно. Мы — люди привычные. Но тут и я «ни хрена не понял»! В тронный зал вошли те люди, которые только что лежали, уткнувшись мордой в камни мостовой у Зимнего сада. Уже без брони польской и в боярских шапках. Я пхнул Пожарского под локоть: вошло семь человек, один из них был в броне.

— Положить?

— Кого?

— А вот этих! А кто их ведет?

— Трубецкой, глава первого ополчения.

— У меня к нему есть парочка вопросов и маленькая просьба.

— Ну, задай! — мне начинало всё очень не нравиться. Это что-то вроде отхода на Харьковском направлении, когда парадные дивизии побежали. А еще «Гвардейские, Кантемировские»!

Вошедшие расселись на «свои» места вдоль стен. А приведший их князь Дмитрий Трубецкой подал знак кому-то, ему вынесли третье кресло и поставили его рядом с нами. Мы с Пожарским сидели перед троном. Я громко его спросил:

— А чего тут расселся? И кто ты такой? Ты Кремль брал?

— Я — князь Дмитрий Трубецкой, самозванец! Это я не знаю, кто ты такой!

— Знаешь, князюшка, знаешь, раз самозванцем кличешь! У меня к тебе вопрос: вон того человечка знаешь?

— Которого?

— Боярского сына Желобова, вон стоит.

— Знаю!

— Свен, котомочку дай! — попросил я своего сержанта. — П…дюк, который Желобов, ползи сюда, да на карачках. Повтори то, что говорил мне в Сторожевском монастыре! Кто тебе дал этот торбазок?

Тот пошел «в отказ», пришлось обоими руками достать два пистолета из кобур. Они по дизайну отличаются от тех пистолей, которые здесь используют. У меня 39 патронов в двух обоймах, и четыре лежат по карманам и кармашкам. На всех хватит, их — тридцать человек. Я их уже посчитал. Обеими руками я пользуюсь нормально. Пусть только попробуют! Оба пистолета были взведены перед посадкой в седло, да и шестеро моих норманов за спиной. Они тоже не лыком шиты, все положили руки на рукоятки.

— Всем сидеть и не дергаться! Никодим! Возьми со стола и прочти письмишко от пана Корсуньского пану Ходкевичу. И скажи, кого я расстрелял в Сторожках.

В полной тишине Никодим прочел письмо. Бояре загалдели, но я их остановил.

— Хорош галдеть! Желобов-Пушешников! Кто тебе дал сей торбазок? — тот опять промолчал, отвернулся.

— Свен! Спроси у него! — Как только Свен оторвался от стены, Трубецкой обнажил татарскую саблю, мне пришлось выстрелить ему под ноги. Пуля отскочила от мраморного пола и противно запела в воздухе.