Штурм Бахмута, позывной «Констебль»

Там бы он точно не протянул оставшиеся девять лет срока — или раскрутился бы еще лет на десять.

«Зеф» смотрел на меня исподлобья и скрипел зубами.

На его лице отражалась борьба неспособности подчиняться каким-либо общественным правилам и необходимости делать то, что я требую. Я физически ощущал, как злость на меня, весь этот мир сталкивалась с жесткой необходимостью воспринимать и подчиняться командам. Он подчинялся, но с таким видом, будто посылал меня на хер. Все его «правильное» и блатное нутро выворачивалось мехом наружу, но он собирал себя в кулак и делал то, что я приказывал.

Смоленские, в отличии от брянских, в основной своей массе были рецидивистами — люди, которые десятилетиями совершали преступления, жили «понятиями», освобождались и садились вновь. Я понимал, что им было нелегко. В эти моменты я вспоминал сериал «Штрафбат» и командира из этого фильма. Но с каждым днем мне, и им становилось легче.

На тринадцатый день была назначена генеральная репетиция. Каждый командир отделения по очереди показывал перед «Крапивой» работу своих групп. Нужно было имитировать бой, используя разведданные с БПЛА, координируя работу АТС и докладывая о ходе операции «Крапиве».

Он внимательно смотрел на нашу работу и сухо вмешивался в ход событий. Давал новые вводные и наблюдал, как быстро группа отреагирует на внезапно возникшие обстоятельства.

— Обратил внимание, как двигается «Сезам»? — спросил командир. — Точно в спецназе служил.

— Да, толковый.

— Необходимо сделать акцент на работу пулеметчика, — продолжал он свои замечания. — Этот тормоз «Калф» меня задолбал. Лежит как мешок с говном. Позицию менять забывает.

Не выдержав, он крикнул ему:

— «Калф», баран! Отстрелял очередь и меняй позицию!

Ты бы уже пять раз был трупом!

«Калф» действительно был нерасторопным.

От пулеметчика в нем была только выносливость. Но этого было мало. Пулеметчик нуждается в мозгах и быстроте реакции. Без этого он как метеор в небе — вспыхнул и погас навеки.

Я видел, что командир доволен работой моих групп, но из-за своей манеры говорить сухо и без эмоций он больше обращал внимания не на то, что у нас получается хорошо, а на косяки. Это было для меня объяснимо и понятно: когда ты привыкаешь на войне к сухости и отсутствию эмоций — похвала становится роскошью.

Максимум, что я услышал от командира в наш адрес: «Хорошо»."

"Похвала подталкивала запоминать бойца и выделять его из безликой толпы. Сегодня ты похвалил бойца. Завтра ты запомнил, как его зовут. А через час он «двести». И тебе больно и нужно привыкать к тому, что его больше нет. Но, в целом, нам удалось с достоинством пройти этот экзамен.

Степи, еще при Иване Грозном захваченные у степняков, просторно раскинулись во все стороны.