Кабы я была царица...

Вот где они теперь, ее подруги? Ася, она знает, замуж вышла, двоих детей уже родила, а Наташа вообще исчезла в неизвестном направлении… И в институтской группе можно при желании себе приятельниц подыскать, там тоже девчонки приветливые есть. Правда, у них там все набегом – что с них возьмешь, с вечерников. Отсидели на лекциях, и по домам. А на работе… Рабочая дружба – она вообще вещь натужно-особенная. Как недавно выразилась Светка, это не дружба, а невольно-веселая отсидка в одной камере. От административной скуки за восемь рабочих часов и с чертом, пожалуй, задружишь.

Ей давно уже очень хотелось есть. Вместе с голодными спазмами росло и увеличивалось в размерах то самое нехорошее одиночество, которого она так боялась. Одиночество, сдобренное ощущением бездомности, неприкаянности, жалости к себе. Надо, наверное, заесть его чем-нибудь? Вон пирожками хотя бы. Наверное, они дешевые, эти пирожки. Господи, какая же она все-таки… отчаянно неприспособленная. Не знает даже, сколько пирожки с лотка стоят…

Пирожки оказались черствыми и невкусными. Один с картошкой, другой с капустой. У Томочки всегда пирожки были вкусные. И ни с чем вроде, а вкусные. Она их по особому какому-то рецепту готовила – очень экономному. Всегда сама. Их с Викой и близко к своему кухонному хозяйству не подпускала. Все ей казалось, что они неправильно чего-нибудь сделают, выйдут из запланированного Томочкой пищевого бюджета. Эх, Томочка, Томочка, плюхающаяся в своем отсроченном гедонизме сестрица! Добрая, но… глухонемая немного. Будто состоящая из сплошь одинаковых прямоугольников-квадратов. Вика, когда сердилась, ее Томкой-дуболомкой звала. Да и они с Викой, наверное, в этом смысле такие же – немы, глухи, дуболомны по отношению друг к другу…

Пирожками она не насытилась, конечно. Захотелось поплакать. Нет, вовсе не от обиды на сестер, а от досады на себя, великовозрастную никчемушницу. Ведь все, все она про себя понимает, все знает, вот что обидно! И инфантильна не в меру, до такой степени не в меру, что и до аутизма настоящего несколько шагов осталось, и проблемы с общением сама себе сотворила, своими же руками… Все знает, только ничего с этим знанием сделать не может. Отделяется от нее каким-то хитрым способом это знание. Не востребуется никак. (Она, кстати, недавно где-то прочитала про инфантильность богатства и инфантильность бедности. Что, мол, это разные по сути своей вещи. Инфантильность, проистекающая из богатства, – это одно, а из бедности – совсем другое. Вроде того – очень уж страшная эта штука, инфантильность из бедности… И что? Выходит, она с этой страшной штукой всю свою жизнь прожить должна?!)

Наверное, надо какую-то силу к самой себе применить.