12
0– Может, у вас в Китае так и принято. У нас в Германии – нет. Во-вторых, это приличное заведение, и у нас не носятся сломя голову. В-третьих, вы сломали дверь…
Я не стал слушать дальше, а схватил его за голову и три раза стукнул ею о стойку.
– Ваш товарищ полчаса назад уехал, – сказал тогда пфёртнер совершенно нормальным тоном, словно я вышиб из него пробку, мешавшую ему быть живым человеком.
Тогда и я повел себя вежливо.
– Гутен морген. Извините, я очень торопился. И сейчас тороплюсь. Уехал? На чем?
– На карете. – Служитель осторожно потрогал лоб, немножко синий.
– Фандорина, – поправил я, ничего не понимая. – Что значит «вывели»?
Эраста Петровича очень трудно, даже невозможно куда-нибудь вывести – особенно если это делают всего два человека.
– Мне кажется, он был нездоров. Еле переставлял ноги. Я решил, что эти господа из больницы.
– Как они выглядели?! – закричал я. – Да говори же ты скорее, пока я тебя снова не стукнул башкой о деревяшку!
– Такие крепкие, в одинаковых черных пальто, в цилиндрах.
– Они что-нибудь сказали?!
– Нет."
"– В какую сторону поехала карета?
– По-моему, в сторону, противоположную центру…
Пфёртнер смотрел на меня так, что было ясно: как только я отойду, он немедленно наябедничает в полицию. Телефонный аппарат стоял рядом. Поскольку меня наверняка и так уже разыскивают по подозрению в убийстве, далеко я не уйду. Японцу в Марбурге спрятаться так же невозможно, как немцу в какой-нибудь Сагамихаре.
Поэтому я забежал к себе на одну минуту, как следует оделся, взял самое необходимое и выбрался наружу через окно.
В момент душевного землетрясения, когда мир вокруг рушится, нужно не выть и метаться (хоть очень хочется), а, наоборот, застыть, умолкнуть, обратиться в камень.
Так я и поступил. Сел над рекой в густом кустарнике и стал решать самую трудную моральную проблему в моей жизни.
Люди часто называют трудной моральной проблемой ситуации, в которых ничего морально трудного нет. Правильный выбор очевиден, просто очень не хочется его делать.
