Яма

Лишь сердце мое разбилось,Как упавший на пол бокал.– Какие трогательные слова, – сказал я в паузе. – И какой мелодичный у вас голос.

– Помолчите, а? – совсем немелодично рявкнула Эмма. – Я просчитываю, как действовать в Марбурге. Черт знает почему, но, когда я пою, у меня лучше работает голова."

"– Это называется «медитация». У каждого она своя. Господин, например, перебирает нефритовые четки, а я открываю запасники памяти и позволяю голове выхватывать из прошлого что она пожелает. Очень часто оттуда приходит подсказка. Вот и сейчас, когда вы повторяли ваш припев, я вдруг вспомнил одну давнюю историю из моей жизни.

Теперь пытаюсь понять, чем это воспоминание может пригодиться в нашем запутанном расследовании.

Эмма, конечно, спросила, что за история. На это я и рассчитывал. Если хочешь понравиться женщине, которую не трогает твое мужское обаяние – а Эмму мое, увы, не трогало – увлеки ее интересным рассказом.

– В тринадцать лет я был маленьким исчадием ада. Я круглый сирота, рос у чужих, недобрых людей и в конце концов сбежал от них. Целый год я прожил один в трущобах портового города Ëкохама – и, как ни странно, выжил.

Для этого мне пришлось превратиться в волчонка, умеющего быстро нападать и быстро убегать, нарушающего все на свете законы и правила. Нет более опасного существа, чем ожесточившийся подросток. Он ничего не боится и никого не жалеет, в том числе себя.

Эмма внимательно слушала, это меня подбадривало.

– Наверное, я бы превратился совсем в звереныша, если бы был один. Но нас было двое, я и моя подружка Кёко. Она тоже сбежала из места, где ей не нравилось – из чайного дома, это такой японский бордель.

Родители продали ее туда девочкой-ученицей, но Кёко не захотела учиться на проститутку. Она была на год младше меня. Мы жили в порту под брезентовым чехлом от американской пушки, которую купила императорская армия. Днем спали или играли в японские карты на щелбаны. Разговаривали мало. Что мы могли друг дружке рассказать? Вечером выходили на промысел. Промысел был такой. На малолюдной улице Кёко садилась на землю и, если видела одинокого прохожего, мужчину или еще лучше женщину, горько-прегорько плакала. Большинство проходили мимо, но некоторые останавливались и спрашивали, что стряслось. Если человек был бедно одет, Кёко шипела: «Вали, куда шел!» Если же прохожий выглядел многообещающе, начинала рассказывать жалостную историю. Убедившись, что рядом никого нет, я высовывался из-за угла и кидал камень прямо в затылок ротозею или ротозейке. Никогда не промахивался – глаз у меня уже тогда был верный, а рука твердая. Потом мы обирали жертву и сматывались. Кёко при этом хохотала. Сердце у нее было жесткое, как шкура акулы.