Евангелие от Палача

"

"Рабочего– литейщика Курятина, девятнадцати лет, укравшего на заводе из металлолома испорченный трофейный пистолет «парабеллум» с целью починить его и организовать покушение на товарища Микояна… Двух недобитых эсперантистов… Изобретателя Зальмансона, которому не хватало его авторских свидетельств, и ои еще шутить надумал, что можно построить перпетуум-мобиле на Вечном огне с памятника жертвам революции… Студента сельскохозяйственной академии Елецкого, провокационно кричавшего на ноябрьской демонстрации: «Долой самодержавие!»… Эти и еще два десятка таких же были моими подопечными -ничтожная горсточка из того копошащегося, голодного, вшивого месива, переполнявшего ядовитым медом ненависти и ужаса бессчетные ячейки-соты каменных тюремных ульев.

Сколько же их было – этих мертвенных ульев – на просторной московской пасеке? И не вспомнить сейчас точно. Я сам более или менее часто бывал в Центральной внутренней тюрьме на Лубянке, дом два. И в Областной внутренней тюрьме – на Лубянке, дом четырнадцать. И в Главной военной в Лефортове. И в «Санатории имени Берии» – Сухановской следственной. И в Бутырской – Центральной. И в Московской городской – «Матросской тишине». И в Новинской – женской. И в Каменщиках – «Таганке», областной. И в Сретенской следственной. И в Филевской «закрытке».

И в Марфинской «шарашке». И в Доме предварительного заключения на Петровке, 38. И в спецколонии в Болшеве.

И все они, как вокзальные пути, текущие к выходной стрелке, вели в Краснопресненскую главную пересыльную тюрьму…

Тогда, в буфете, я и сказал Миньке:

– Все дела надо спешно заканчивать, всю клиентуру распихивать на Краснопресненскую. Скоро нам понадобится много мест… Минька довольно засмеялся и спросил с надеждой:

– Думаешь, поддержит народ? – Обязательно! – заверил я. – Помнишь, что говорил Лютостанский:

«Антисемитизм хорош тем, что растет, как бамбук, от одного ростка, без ухода и очень быстро…»

Память – удивительный дар.

Поразительная способность жить в параллельных мирах, сдвинутых по времени. Память вживляет меня снова в покинутое пространство, населенное истлевшими уже людьми, немыми отчетливыми звуками, развеянными редкостными запахами, увядшими ныне сочными цветами. В повторимый – да-да, в повторимый! – мир тогдашних чувств, невероятно ясно воскрешенных ощущений.