7
0
— И что вы говорили?
— Правду, что у вас кроме службы полюбовницы-то и нет! Что вы живёте своей работой и государственными делами, а возраст уже такой, что ещё немного и придётся вас списывать в утиль… Кто вам еще скажет правду, только я, и то по любви. Потому что вы щедрый, честный, пусть немного суровый. Но я счастлива, что работала последние сорок лет в доме вашей семьи! Вот.
Марфа Юрьевна достала из рукава малюсенький платок и протёрла слезинку.
Обескураженный Разумовский замер, потом улыбнулся, едва сдерживая смех. Она с таким пылом высказала ему, что напомнила матушку. Хотелось приобнять старую, добрую женщину, но между ними и без того слишком уж откровенные разговоры. Не захотел её смущать. Но решил сделать предложение:
— Может останетесь, дом большой, мне с вами привычно, и Ульяна Павловна научится ведению хозяйства.
— Да, Боже мой! Она лучше меня понимает, как вести хозяйство, я же вам уже говорила. Я собираюсь пожить у подруги, помочь ей, она болеет. А потом навещу в Москве родственницу, если в дороге не помру, и вы не передумаете, то, наверное, осенью и попрошусь к вам на постой. Ведь тоже привыкла ко всем, как к родным.
— Вы окажете мне честь.
Марфа улыбнулась, заметив, как он деликатно отодвинул тему женитьбы и пикантного положения Ульяны в доме завидного холостяка. Да и женится ли он когда-нибудь. Действительно, служба — его первая и последняя любовь.
Разговор прервался сообщением секретаря, что пожаловал старший статский советник Курский Олег Осипович. Прости принять для важного, личного разговора.
— Хорошо, сейчас пройду в кабинет, через пять минут пригласите его. Догадываюсь, о ком он решился беседовать!
Не самое лучшее время для непростой встречи. Однако ещё вчера Курский делал доклад о способностях Савельевой.
Не ожидал настолько быстрой реакции князя на балу?
Андрей Васильевич вернулся в кабинет, и через несколько минут в дверь деликатно постучали.
— Входите!
— Добрый вечер, Андрей Васильевич. Прошу простить за неурочный визит и домой, но дело скорее личное.
Густые брови Разумовского в который раз за день приподнялись, все сговорились его удивлять?
— Личное? А при чём тут я?
— Этот разговор касается Ульяны Павловны Савельевой. Я бы хотел попросить вас, отдать её мне! — сказал, и на его бледных щеках вспыхнул румянец смущения. Сам осознал, насколько нелепо прозвучала просьба. Совершенно не так собирался начать разговор. Но с Разумовским разве можно нормально разговаривать. Его магическое воздействие давит сильнее типографского пресса.
— Вот как? Значит, вы всё же увлеклись этой юной особой?
— Простите, не так я хотел начать разговор. Он пикантный, очень неприятный, но откровенный.
