3
0
Я трогаю его как ненормальная, провожу руками по суровым чертам, чтобы заставить себя поверить, что это все не плод моего больного воображения.
Я закусываю губу, почти прокалываю до крови, чтобы причинить себе боль, чтобы избавиться от морока.
— Как ты мог?!
Тихим шелестом и я начинаю заваливаться, почти улетаю в обморок. Хватает меня, держит на весу, убирая тяжесть осознания с моих плеч.
— Почему, Ваня?!
Мой голос дрожит и из глаз опять слезы, а он ласкает своими мозолистыми, шершавыми пальцами, трогает, стирает влагу с щек, пока в окно со всей силы бьется ветер.
— Пришлось умереть, куколка, мне пришлось умереть, чтобы вы жили…
Проговаривает глухо, режет фразу, а я сейчас замечаю то, что изначально не видела.
— Ты меня почти убил, Иван… ты предал… я ведь оплакивала тебя, я до сегодняшнего дня тебя оплакивала…
— Я не должен был выжить, Рори, я заключил сделку со смертью. Жизнь за жизнь. Моя. За вашу…
— Я не понимаю…
— В тачке действительно была бомба. Меня заказали, но я выбил себе крохотный шанс. Короткий глюк в системе между нажатием на кнопку и самим взрывом. Удача, чудо или сама бездна сыграли на моей стороне, и я выжил.
— Почему ты не пришел ко мне сразу же?! Почему скрывался?!
— Война, Аврора. Партия разыграна, враги пируют, и единственный шанс перебить голову змее — стать невидимкой, чтобы утащить в пекло за собой всех, кто угрожал моей семье. Я шел на смерть. То, что вернулся — удача.
Смотрит на меня, вгрызается взглядом, пальцы не прекращают ласкать, а я не могу ничего испытывать к нему, кроме облегчения, кроме страшного счастья, потому что Иван жив…
Кровавый Ваня пьет на брудершафт с самой смертью.
— Я виноват перед тобой. Аврора. Я признаю это. Пришел, чтобы поговорить, чтобы сказать все, а увидел и сорвался, напал, как зверь, голодный до тебя, до твоего тела. Люблю тебя. Больше жизни. Но. Прикажешь убраться с твоих глаз или сдохнуть, исполню. Все сделаю. Для тебя. Ради тебя.
И в глазах такая боль напополам с решимостью, и лицо в царапинах, засохших отметинах того, что он действительно вернулся со своей войны.
Наклоняется ко мне, пальцы скользят по щеке к волосам, и он цепляет мои локоны, вдыхает, делает затяжку, с шумом заглатывая воздух, прикрывает глаза.
— Брусника… ты пахнешь жизнью, Аврора, моей жизнью…
Не выдерживаю. Плачу навзрыд. А он сцеловывет слезы с моих щек и отстраняется, все еще продолжая меня держать в своих руках.
— Это жестоко, Иван.
— Прикажи уйти, прикажи сдохнуть. Все, что хочешь, исполню.
А я машу головой и улыбаюсь сквозь слезы.
— Я знала, Иван, я чувствовала, что ты живой.
