10
0Вон у Миши папы совсем нет, он умер, а взрослые ему говорят, что он на небесах, в другой стране, и его папа тоже в этой стране?
— Нет, что ты, — успокоила я его вымыслы, — твой папа живет в стране под названием Америка.
И показала ему на глобусе и в большом атласе, где находится эта страна, и он водил по ней своим маленьким пальчиком и читал названия городов. Больше меня об отце он никогда не спрашивал.
— А Русаков… — начал вопрос Берестов и запнулся, подбирая правильные слова, вытащил руки из карманов брюк и сложил их на груди. — …Он был ему хорошим отцом? Он его не обижал?"
"— Я бы никогда и никому не позволила обидеть моего сына, даже намеком, — четко, с нажимом на каждом слове произнесла я сухим тоном, но, увидев, как еще больше напряглись мускулы на его спине, резко изменила тон на более спокойный и объяснила: — Роман Олегович не стал для него отцом в прямом понимании этого определения. Он никогда не проявлял к Максиму отцовской нежности, никогда не обнимал, не целовал по-отцовски, не гладил по головке. Но он уважал мальчика, еще с трех Максимкиных лет, и у них сложилось что-то вроде мужской дружбы. Он был для него скорее наставником, старшим товарищем, учителем, хотя Максим и называл его папа Ромолег. Впрочем, это всегда являлось основной и любимой ипостасью Романа Олеговича — быть наставником и преподавателем. Они вместе занимались спортом, вместе читали, играли в шахматы, гуляли и общались; Роман Олегович не забывал его хвалить за достижения и никогда не ругал за провалы…
На меня внезапно и без всякого предупреждения навалилось такое бессилие, словно придавило непомерной тяжестью все тело, и я замолчала, чувствуя, что больше не способна продолжать этот непростой разговор. Я прикрыла глаза, опустила голову, сильно потерла лоб рукой, чтобы хоть немного взбодриться, заправила упавшие вперед волосы за ухо, а когда подняла голову, обнаружила, что Берестов повернулся и внимательно меня рассматривает, продолжая держать руки скрещенными на груди.
У него было странное, нечитаемое выражение лица, какое-то замкнутое и еще более посуровевшее.
— Послушай, — опустевшим, потухшим голосом сказала я. — Я смертельно, зверски устала, спала не больше трех часов и большую часть суток провела за рулем. Я не могу сейчас ответить на все твои вопросы. Я не в состоянии что-то анализировать, объяснять, копаться в прошлом. Я понимаю, что тебя эта новость шокировала, и даже приблизительно не представляю, что ты сейчас испытываешь и о чем думаешь. Тебе придется разбираться с этим самому. Мне надо поспать хотя бы часа два и ехать в больницу.
Я развернулась, взяла свою сумку, лежавшую у меня за спиной на кресле, достала оттуда альбомы с фотографиями и диски и положила на журнальный столик.
— Вот.
