6
0Она казалась ему недостаточно горячей, и он подлил еще кипятка.
— Ой!
Она скорчилась, застонала, закрыла глаза, тяжело задышала.
— Потерпи, потерпи, сейчас пройдет, Леночка, минутку.
Она откинулась назад, коснулась головой стены, пальцами сжимала и разжимала рубашку.
— Сейчас, сейчас пройдет, потерпи…
Капельки пота выступили у нее на верхней губе и на лбу.
Юра попробовал пальцами воду, подлил еще. Она застонала, скорчилась, потянула ноги из ведра, и он увидел пунцовые икры. Горчичный запах распространился по комнате.
— Юрочка, я не могу, — простонала она, — я выну на минуточку, только на минуточку…
— Сейчас все кончится, еще немножко потерпи…
— У меня ноги затекли, я их не чувствую, они не мои…
Стиснув зубы, закрыв глаза, она корчилась на кровати.
— Мне душно…
Он наклонился над ее распростертым телом, освободил бретельки, расстегнул бюстгальтер, погладил колени.
— Ну, ну, спокойненько.
И осторожно подлил еще воды, она тихо застонала, еле шевельнула ногами — большое, белое, безжизненное тело, чуть прикрытое скомканной голубой рубашкой.
Юра вышел на кухню, снял с плиты второй чайник. Ручка чайника предательски загремела, ручка ведра тоже гремела, старое, паяное, перепаянное.
— Ноги не свари.
Он ничего не ответил, вернулся в комнату, плотно прикрыл дверь, услышал за собой щелканье выключателя — мать погасила свет на кухне.
Голова Лены лежала на подушке, ноги свесились — на икрах горела пунцовая кайма.
— Леночка, ты спишь?
Ее ресницы дрогнули, она дышала совсем тихо почти неслышно, на лбу, на бровях, на верхней губе и подбородке блестели крупные капли пота.
— Леночка!
— Тошнит, — прошептала она, не открывая глаз.
Он приподнял ее голову, поднес кружку к губам. Ее зубы мелко стучали по краю кружки, она сделала один трудный глоток, жадно допила воду и, обессиленная, склонилась к подушке. Он прикрыл ее одеялом, подлил еще кипятку и, как ни был осторожен, плеснул ей на ногу.
— Ай… — простонала она, снова скорчилась и сбросила одеяло.
— Ну, ну, все! Это последнее…
Она задрожала, как в ознобе, подергивая плечами, тряся кистями рук.
— Ну все, все.
Она заплакала тихо и безнадежно."
"— Все, все, больше не буду.
Он смотрел на часы — четверть второго. Прошло сорок минут. Ладно, еще пять минут!
Она перестала плакать, лежала, уткнувшись в подушку, как мертвая. Шарок наклонился к ней, потрогал лоб, лоб был холодный, прислушался — дышит. Он осторожно вынул ее ноги из ведра — точно сваренные. Пройдет… В комнате опять распространился терпкий запах горчицы.
