3
0
Самым лучшим способом поставить его на место будет – попробовать, сказать, что невкусно и гордо уйти, оставив его один на один со своим эго.
Да.
Так и поступлю.
Смело подцепляю вилкой мясо, и… все.
Темнота.
Меня контузит. Ничего не помню.
Только тающее на языке мясо. Только соус, рассказывающий историю сложных отношений имбиря, лимона и чили, в которую вторглись виноград и гранат.
Твою ж мать!
Я не люблю тмин, и с кинзой мы тоже договориться можем не всегда, но об этом я вспоминаю, когда уже становится поздно. Слишком поздно.
Прихожу в сознание, когда ловлю себя на том, что шарю глазами по столу в поисках хлеба, чтобы мякушкой собрать оставшийся на тарелке соус.
Вздрогнув, откладываю приборы и поднимаю взгляд на Козырева.
Подозреваю, что увижу сейчас довольную физиономию, но Влад, подавшись вперед смотрит на меня голодным хищным взглядом, как на порнозвезду за работой.
– Ну как? – хрипло спрашивает он.
– Невкусно, – шепотом отвечаю я."
"– Я так и понял, – серьезно соглашается он. – Особенно, когда ты застонала.
Козырев все-таки добивается того, что я краснею. Надеюсь, в полумраке это не слишком заметно.
А у меня в организме начинается революция.
Получив немного еды и, наконец, перестав сходить с ума от дразнящих запахов, тело вспоминает, что в жизни есть и другие радости, которыми не стоит пренебрегать. И вот прямо сейчас я на полном серьезе проникаюсь тем, чем просто веет от Влада.
Сексом.
Да каким сексом?
Откровенным трахом.
Беспощадным. Безудержным.
Мой мозг откровенно намекает, что мужчина, который любит и умеет получать наслаждение от еды, почти наверняка знает толк в постельных удовольствиях.
Надо уносить ноги, пока меня тут прямо возле мяса не разложили.
До меня доходит, что до сих пор Козырев не пускал в ход тяжелую артиллерию. Потискал за попу просто. В качестве аперитива, собственно.
Чует гад, что чуть более напористое поведение меня может спугнуть, поэтому применяет другую тактику.
И у него блин работает!
Я уже настолько потеряла бдительность, что сижу с ним за столом, под котором соприкасаются наши колени, и покорно ем, что дают.
Как это произошло вообще?
Матерая зверюга, которая умеет подцепить даже такую недоверчивую и осторожную добычу, как тридцатилетка.
И чем дольше я смотрю на заострившиеся черты лица Козырева, на опасный блеск в его глазах, тем неуютнее мне становится. Задница, которой, наконец, дали право голоса, назидательно вякает: «А я говорила!».
Надо драпать.
Промокнув губы салфеткой, почему-то все еще шепотом я говорю:
– Благодарю за старания, но я все же пойду…
А сама кошусь на оставшееся мясо.
Блин, положи мне Козырев чуть побольше, и я бы уже осоловела. А сейчас только стремительно трезвею и понимаю, в какую хитрую ловушку меня загоняют.
