Бирюк

Даже если он не знал всего, как говорит…

— Так, вот тут стоп, Сашка, — строго оборвал меня Коля, нахмурившись. — «Даже-если-не-знал» в жопу, ясно? Предателей ни вот на столечко оправдывать нельзя. Нельзя! А то, что не замечала, — это не с тобой что-то не так. Вообще в эту сторону думать не моги. Если тебя смогли обмануть и предать, то это не ты дерьмо. Хотя очень трудно не начать так думать. Я знаю, о чем говорю.

— Знаешь?

— Еще как. Я тебе говорил, что плохо расстался с женщиной. До тебя. Потому что предала. Близкого мне человека и мое доверие. Тупое и слепое, как я потом себе говорил. Вся эта хрень, что у тебя сейчас в голове… я ее прошел. Про то, какой я конченый и так мне и надо. Не то что прошел, Сашка, я в этом увяз, как в болоте, по самое горло. Водярой заливал и топил себя все глубже. И хрен останавливался.

— А как…"

"— Как выбрался? — Коля усмехнулся, сверкнув на меня глазами. — Так это ты меня вытащила. Я тебя по тому лесу тащил, а по факту — ты меня из болота. Так-то. И никаких твоих спасибканий мне не надо, потому как тянуть тебе меня еще долго. Всю жизнь тянуть.

Я, сглотнув, отвернулась к окну. Потому что… потому что ощутила себя в безопасности, но и в западне одновременно. И именно та безопасность и легкость избавления от любой проблемы, сомнения, что нес с собой Коля, и почудились мне ловушкой. И то самое чувство, что он транслировал открыто, практически навязывал. Моей ему безусловной необходимости. Не на сейчас, не только в плане физического влечения. Девчонку, какой я все еще оставалась до похищения, это бы восхитило в мужчине. О чем ты грезишь в юности, когда представляешь свои отношения? Вот о таком. Чтобы ты одна нужна. Сразу, ни сомнений, ни колебаний. Или желания выбирать. Пресловутое — моя! Но ведь как раз та девчонка без памяти любила своего мужа-предателя. Вроде бы. И она же и умерла в том лесу. Сгинула в ледяной реке. Кто я теперь и чего хочу, чем восхищаюсь? Желаю ли я нуждаться снова в ком-то, как если бы это был твой воздух, и чтобы так же нуждались во мне? Или же, наоборот, ощущаю что-то слишком похожее на панику от этого. Еще прошлым вечером я разрешила себе хотеть остаться с Николаем. Тогда это казалось простым, как перестать задерживать дыхание. Теперь? Я была Александрой Ольшанской, полюбившей однажды предателя. Не оставалось никаких больше «может быть, все не совсем так». И нет, не Коля здесь был тем, чьим чувствам нельзя доверять. Это была я.

ГЛАВА 22

Иван Палыч, конечно, местами тот еще бесчувственный мудачина. Но есть кое-что, в чем я с ним согласен. Есть моменты и ситуации, когда женщинам вредно думать. Просто-таки противопоказано. Потому что не думают они, а надумывают. За считанные минуты такого в башке нагородить могут — хрен потом бульдозером разгребешь.