Бирюк

В два шага подошел к ней, прижался, захапывая всю разом, и вжался мордой в изгиб шеи, ощущая, что земля внезапно из-под ног уходит. Падаю куда-то, улетаю. То ли в небо понесло, то ли вниз лечу. Да плевал я. Хорошо. Хочу вот так всегда. Ее хочу. В моем доме. Насовсем. Теперь уж ни грамма сомнений. Теперь уж если не так, то пиздец тебе, Шаповалов.

ГЛАВА 15"

"Стыдно вести себя как капризный ребенок. Да, я это понимаю. Я живу с этим пониманием большую часть своей сознательной жизни. Отец всегда умел четко доносить до меня эту мысль, и мама в этом была с ним солидарна. Да, я была ребенком, у которого было все, и жаловаться хоть на что-то, для такой как я, — грех. Но, к сожалению, испытывать обиду и гнев это никак не мешало. Не по мелочным поводам, нет. Просто… такие всеобъемлющие и при этом вроде как безадресные. Потому что это неправильно было — злиться на отца за его удушающую заботу.

Точно так же, как неправильно злиться и на Николая за то же самое. Я умом четко признавала его правоту, до глубины души и навечно была ему благодарна за все-все-все. И я вынуждена была принять логику его доводов относительно… Гошки. Сразу же память услужливо подсунула воспоминание о том, как он отвергал меня последнее время. Как шарахался от моих любых прикосновений, будто я его током шарахала, а не пыталась приласкать. Такой злостью от него веяло, прямо-таки яростью. Что это было? Отвращение к опостылевшей до невозможности жене? Или… чувство вины за…

Господи, ну разве может это быть правдой? Такое предательство. Мой муж, мой добрый, мягкий Гошка мог отдать меня в руки отморозков? Мог обречь на смерть? Но за что? Если я ему до такой степени надоела, то почему не ушел? Неужели и правда дело в отцовских деньгах? В том, что осточертело ждать их? Верить в это у меня не получалось. Гошка… он ведь такой… Никогда он деньгами не интересовался. Заниматься отцовским бизнесом для него было тяжкой обузой. Мог ли он разительно поменяться, а я ничего и не заметила? Или это всегда, с самого начала, было притворством?

Неожиданно ярко вспомнилось то ощущение острой боли в последнее утро, когда меня жестоко выворачивало, а он ушел, даже не поинтересовавшись, что со мной. Будто ему было абсолютно плевать. Может, и прав во многом Николай. Что мы за семья, если он не заметил или нарочно не замечал, что творится со мной, а я в упор не видела, что происходит с ним. И на эту самую правоту я, похоже, больше всего и злилась. На правоту Николая, если все так и есть. На правоту отца, что постоянно твердил о том же. Злилась потому, что тогда выходит, я — проигравшая. Неудачница. Слепая дура. Причем дура упорная, так не желающая прозревать. Ради Гошки я впервые в жизни пошла против отца.