Азарт среднего возраста

А вот откуда взялась жизненная сила у Андрея Гаврилова, которому было лет двадцать, не больше, – это было Ксении непонятно.

– Вы очень красиво говорите, Андрей, – улыбнулась она. – Вы мыслите тонко и чувствуете глубоко, в этом все дело.

– Не знаю. – Он покачал головой. – Я даже читать плохо умею. Некогда было научиться. Когда маленький был, детей из тундры еще не забирали учиться. Потом, когда вырос, работать надо было много. Тоже некогда учиться было. А теперь война. Надо воевать. Саамов на фронт не берут, говорят, маленький народ, нельзя, чтобы фашисты всех убили.

Но я сильно попросил, и меня взяли. Я связистом буду в Полярной дивизии. Через день уже на фронте буду. – Он выпалил все это торопливо, с каким-то особенным волнением. Потом замолчал. Потом сказал: – Ксения, я тебя люблю. Всем сердцем.

Тишина стояла в комнате. Дрова уже сделались золою, но печка еще потрескивала, будто вздыхала от воспоминаний об их недавнем жаре. Дыхания Андрея слышно не было. Может, он и совсем не дышал, лишь смотрел на Ксению. В глазах его не было даже ожидания – только любовь.

– Не обижайся на меня, – сказал он наконец.

 – Я тебе про это не сказал бы, ты не думай. Если бы…

Что «если бы», он не договорил. Это и без слов было понятно.

Тишина установилась в комнате снова. На этот раз ее нарушила Ксения.

– Спасибо, Андрей, – чуть слышно произнесла она. И добавила с горечью, которой не сумела удержать: – Я ведь и правда думала, что никому уже не нужна…

Ее рука лежала на столе, в самой середине вышитого на скатерти поморского узора. Скатерть эту подарила Ксении варзужская красавица Наталья, ходившая к ней в библиотеку. Андрей протянул руку и осторожно коснулся Ксениных пальцев.

Ничто не дрогнуло в ней от его прикосновения. Может быть, Андрей почувствовал это – убрал руку.

Но уже в следующее мгновенье он встал, обошел стол и остановился перед сидящей у противоположного края Ксенией.

– Я завтра уйду, – сказал он. – Может, не вернусь больше. Ты совсем со мной не хочешь?

То детское, что было в нем, чувствовалось теперь с особенной ясностью. Он говорил что думал, и лишь чистота его помыслов лишала грубости его простое желание. Или это было не простое желание?.

."

"Все, что Ксения делала в жизни, подчинялось голосу разума. Она знала это о себе и не противилась этому. Все люди разные. Кто-то живет сердцем, например, Звездочка. А она – разумом. Хорошо это или плохо, но иначе она жить не может. Просто не умеет.

«Для чего себя хранить? – холодно и прямо сказал теперь этот единственный ее советчик. – И что хранить, девство, которого давно уже нет? Можешь сделать счастливым хоть кого-нибудь, так сделай. Пусть этот мальчик уйдет на войну со спокойным сердцем.