Азарт среднего возраста

 – Вы даже не представляете, Андрей, как мне помогли!

Он улыбнулся своей нежной, совсем не мужской какой-то улыбкой.

– Я к тебе в гости приеду, можно? – спросил он. – Не сейчас – сейчас работы у меня много. А когда-нибудь потом. Когда ты на новом месте устроишься и хорошо, спокойно будешь жить.

– Приезжайте. – Невозможно было не улыбнуться в ответ на такую улыбку! – Я всегда вам буду рада."

"И вот Ксения уже три года жила в деревне Варзуге, и жизнь ее все это время была хороша. То есть жизнь ее была спокойна.

И ей ли было не понимать, как много это значит, ей ли было этого не ценить! Даже просто не оказаться в одном из бесчисленных лагерей, которыми сплошь покрыт был Кольский полуостров, – уже и это Ксения могла считать для себя чудом.

А у нее вдобавок к этому чуду была еще работа, о которой можно было только мечтать, – в простой и чистой избе-библиотеке, где книг было, правда, немного, но это были книги, и их можно было читать. И могла она ходить в Успенскую церковь, которая уцелела в деревне не иначе как Божьей волей, или к лесной часовне, поставленной много лет назад рядом с каменистой могилой безымянного инока, или к бурлящему источнику, который издавна считался чудодейственным, особенно если взять из него воду на Крещенье.

Ксения ходила и совсем далеко, вдоль реки, к светлым Кузоменским пескам, которые медленно, но неостановимо наступали на лес и на деревню Кузомень. И на берег моря она ходила, на берег Белого моря…

Жизнь ее текла так ровно и тихо, словно та, далекая и шумная, жизнь совсем забыла о ее существовании. И, конечно, забыл о ней Игнат… Что ж, ведь этого она и хотела, когда уезжала сюда?

Потихоньку она снова взялась за рисунки, к которым, как ей казалось, теперь уж точно не могло ее потянуть.

Трудно было представить здесь, в затерянной в лесах деревне, что есть где-то люди, которым зачем-то нужна непрочная фарфоровая красота. Кто они, эти люди, чем живут они на свете?

Но вместо того чтобы об этом задумываться, Ксения чувствовала, что рисунки эти притягивают ее к себе даже больше, чем это было в Москве, когда у нее все-таки сохранялась призрачная надежда, что им может найтись применение. Теперь применения этим придуманным ею цветам, травам, причудливым фигурам, а вернее, мыслям, которые во все это воплощались, – не могло быть никакого.

И упорство, с которым она продолжала их рисовать, иногда пугало ее самою.

Только когда началась война, Ксения встрепенулась. Все, что было в ней от природы, что заложено было утонувшими в тумане детства родителями и воспитавшей ее бабушкой, – все вдруг поднялось в ее душе и потребовало, чтобы в дни народного бедствия она не оставалась в стороне. Она не могла представить, чтобы в стороне от войны был в эти дни Игнат, и это лишь усиливало ее стремление туда, на фронт.