5
0
Я понимаю, что под этим взглядом и глотка не смогу сделать, потому ставлю чашку на место, опускаю ресницы, не зная, как себя вести дальше. Он ведь явно чего-то ждет… Чего?
Вопросов?
Смущения?
Кокетства, может? Последнее, вообще смешно, конечно… Где я и где кокетство…
Тогда чего?
Ситуация откровенно глупая и напряженная. Мы — разные люди, причем, настолько разные, что даже парой слов перекинуться сложно, ни одной точки соприкосновения. Но, наверно, Каз не разговаривать со мной хочет? Даже наверняка, судя по его настойчивости и тому, что он уже делал со мной… И здесь вопрос: как мне себя вести дальше? Он же наверняка что-то будет предлагать… А я? Я же… Меня же от одной мысли, что мужчина прикоснется в дрожь бросает… Бросало. Раньше. И сейчас бросает, но как-то по-другому… И…
— Как тебе барабаны? — голос Каза прерывает мои бессвязные панические метания в голове, разрушает уже вполне стройную теорию, где сидящий напротив мужчина — непременно агрессор, настойчивый захватчик.
— Барабаны? — непонимающе поднимаю я на него взгляд, выныривая из облака сумбура и вспоминая, с трудом, надо сказать, про какие барабаны он говорит, — а… Да, интересно… Я люблю музыку с этническим уклоном…
— Этническим? — чуть хмурится он, и я добавляю торопливо:
— Народными мотивами… Ну, понимаешь, когда используют элементы, присущие какой-то культуре, особенное строение ритма, например, и…
Увлекаюсь, принимаясь объяснять, словно снова нахожусь в классе, перед ребятами из кружка живописи, а затем замечаю, что Каз смотрит на меня, чуть прищурившись, и в глубине глаз его чудится насмешка.
Замолкаю."
"— Прости… Я, наверно, увлеклась… А тебе и смешно… Ты же знаешь определение этого слова!
— Нет, Марусь, не знаю, — смеется он белозубо, — я в детдоме рос, там как-то не до этники было… И потом тоже.
Я не знаю, что ответить на это откровение, не умею правильно комментировать такое. Мне жаль? Глупо как-то… И углубляться в тему тоже неправильно… Лицемерно.
— Это просто издержки образования, — говорю я, выбрав наиболее безопасную тему, — говорят, те, кто хоть недолго преподавал, потом всю жизнь несут на себе печать этого…
— А ты преподавала.
Это звучит утверждением.
— Да. У себя в городе, в кружке живописи.
— Почему уехала? Сестре помогать?
— Знаешь… — я решаю быть откровенной, не видя смысла в приукрашивании. Цели понравиться ему нет, даже наоборот, — я не знала о состоянии дел в семье Ланы до того момента, как приехала.
Каз поднимает брови, приглашая продолжить, и я добавляю, стараясь быть краткой:
— Меня пригласил Холодов, Матвей Игоревич… — и, видя непонимание в глазах Каза, поясняю, — у него здесь своя студия, с правом преподавательской деятельности, аттестатом государственного образца по окончании.
