3
0
— Они, — повторяет Аня, развернувшись и пристально рассматривая мое лицо, — Хазаров, Каз, Ар… Понимаешь, им сопротивляться бессмысленно, это бронебойные машины.
— У тебя, по моему, прекрасно получается, — вырывается у меня. У Ани меняется лицо, становясь сразу же жестким и закрытым, и я осекаюсь, иду на попятную, бормочу торопливо:
— Прости, прости пожалуйста…
— Не получается… — отворачивается она, — нихрена у меня, Марусь, не получается… Хотела бы, но…
— Он… — я как-то забываю о своих бедах, настолько сейчас, после моих неосторожных слов, в фигуре Ани просматривается напряжение, болезненное и ломкое, — он… заставляет?
Тут же в памяти воскресает случайно подсмотренная картинка их поцелуя в доме у Хазарова, насильного поцелуя, грубого. Если он заставляет ее, если она не может противостоять ему, то это… Черт… Что же делать?
— Что? — Аня поворачивается обратно, смотрит на меня с легким недоумением, а затем, осознав смысл моего вопроса, торопливо выдыхает, — да нет, ты чего? Нет, конечно же… Но он… Понимаешь, это сложно. Но честно тебе скажу… если бы была возможность не иметь с ним ничего общего… Я бы ею воспользовалась. Но у меня такого шанса нет. И у тебя тоже нет, Марусь, если я хоть что-то понимаю в людях. А Каза я за эти годы успела изучить. И таким, как в тот день, когда тебя ранили, я его вообще никогда не видела. А видела я его всяким… За эти несколько лет много чего было тут, понимаешь? И войны были, и передел сфер влияния, короче, наелась я до отвала… И насмотрелась. Каз, он… Понимаешь, он всегда бешеный был, но легкий. Потому его и боятся. Никогда не знаешь, что в следующий момент выкинет. Они разные совсем, эти братишки по детдому…
— Детдому?
— Ну да, — кивает Аня, — они втроем в одном детдоме жили, с тех пор еще дружат. Тебе Каз не говорил?
— Мы вообще не особенно много разговаривали… О нем.
— Ну да. Они не любят вспоминать. Каз в их тройке всегда был огнем. Легко вспыхивает, легко гаснет… Непредсказуемый. И поверхностный. Мне так казалось. До того момента, как увидела его с тобой на руках… Марусь, это было дико страшно. И не только мне, до сих пор приемное отделение в шоке, а от Каза шарахаются и по стенкам ползают.
— Я… Я не хотела этого… — начинаю бормотать я, но Аня повышает голос, перекрывая мои нелепые попытки в извинения.
— Да прекрати! Я это все к чему? Если он еще не забрал тебя отсюда к себе, значит, готовит плацдарм.
— Нет… Я так не думаю… Он…
— Он приходит? — перебивает меня она.
— Нет… — шепчу я, почему-то испытывая чувство стыда.
И неловкости.
Каким образом вообще наш разговор, начавшийся с моего самочувствия и планов по возобновленю уроков у Вани, перешел в эту плоскость?
— Может, он вообще уже про меня не вспоминает… — мне надо это сказать вслух. Чтоб легче было верить.
