Жестокий бог

– Это уже решенное дело, папа. Брось это.

– Сын…

Я повернулся, чтобы посмотреть на него.

– Что бы ты ни делал, не говори маме. Это уничтожит ее.

Он выдержал мой пристальный взгляд и серьезно кивнул. Он все понял. Понял, почему мне нужно сделать это самому.

– Не буду, – пообещал он. – Я этого не сделал, когда увидел статью. Это остается между тобой и мной. То, что произошло, не должно диктовать тебе, как жить дальше, слышишь меня? Когда-то давным-давно я тоже хранил темную тайну. – Он наклонился, убрал мои чернильно-черные волосы со лба и нахмурился. Зеркальное отражение отца и сына с разницей почти в три десятилетия.

– Чем это закончилось? – я моргнул.

Он поцеловал меня в лоб, как будто я был малышом, и улыбнулся.

– Убийством.

Глава 24

ЭмилияМеня воспитывали так, чтобы я во всем находила красоту.

Мы выросли в Вирджинии, и у нас не было никаких денег. Мы использовали ведра, как небольшие бассейны в жаркое, влажное лето и мешки для мусора, чтобы собирать апельсины и персики весной. Старая скатерть превращалась в красивое платье, как только переставала служить по своему назначению. Две пустые консервные банки становились рациями на близком расстоянии. Вечер без электричества быстро превращался в ночь, полную страшных историй и игр в стиле «правда или вызов».

Годы спустя, после того, как я вышла замуж за своего мужа-миллиардера, я наткнулась на статью в «Нью-Йоркере», в которой рассказывалось, ведут ли бедные более осмысленную жизнь.

Я не могла полностью согласиться с этим, потому что теперь я чувствовала себя счастливее – счастливее с любовью всей моей жизни, с моим прекрасным сыном, в окружении друзей, с которыми я принимала бы гостей и проводила время. Но, опять же, я не была по-настоящему богата, не так ли?

Даже с миллионами на счету я всегда бы оставалась Эмилией ЛеБлан, которая носила подделки и дрожала от предвкушения, открывая новые тюбики с краской. Было что-то нереальное в недоступной, недостижимой покупке новых принадлежностей для рисования, с которыми я выросла, что теперь каждый раз распаковка нового оборудования приводила меня в настоящий экстаз. Я никогда не теряла радости, которую находила в мелочах.

Вот почему я влюбилась в картины Гарри Фэрхерста в тот момент, когда увидела самое первое его творение. Он изобразил одинокую фигуру, бредущую по переулку, здания вокруг нее расплывались, готовые проглотить человека, который осмелился пройти по этому пути. Независимо от его точной техники и поразительного исполнения, это просто казалось грустной картиной грустного человека.

Когда я встретилась с ним и узнала, что он гей и что над ним издевались за это в школе, то сразу прониклась к нему симпатией.