3
0Всё как-то по сценарию в последнее время. Только лица меняются.
Хочется погладить ее по спине. Там вырез, открывающий лопатки. И между ними красный след от ранетки. Но держится она как принцесска, изящно и не подавая виду, что больно, гордо выпрямив плечи и задрав подбородок.
Отдаю ей в руки букет.
— Спасибо за приглашение.
— Сюда, — уводит она меня в столовую.
— Сама готовила? — наблюдаю как накрывает для нас стол.
Между широким поясом свободных брюк и в цвет им свободным топом — узкая полоска плоского загорелого живота. Топ асимметрично съезжает с одного плеча.
Шея очень красивая… я целовал уже эту шею…
Тяжело сглатываю.
Бестелесный, ты, Черкасов! Напоминаю себе. В глаза смотри!
— Сама, — скромно.
Круто. Женщины в моей семье никогда не готовили сами. У нас всегда был повар.
Ставит чашку передо мной.
— Ничего что я по-простому без сервировки? — смотрит мне в глаза.
Коротко улыбаюсь. Да мне вообще все равно. Рядом со мной побудь…
— Тихон не присоединится?
— Он поел уже.
В голосе сквозит недовольство.
— Пахнет вкусно… — вдыхаю я запах блюда.
В глубокой глиняной чашке с резными боками, белая маслянистая жидкость с оранжевыми разводами и шариками.
— А что это? На икру красную похоже.
— Лосось в сливках с икрой. Мама раньше всегда готовила. Когда гости приезжали. И я теперь для гостей готовлю.
— Ух ты. Ммм… — тут же выдаю я стон удовольствия, пробуя первую ложку.
Злата передаёт мне черный хлеб, зелень…
Молча едим, встречаясь взглядами.
Она немного расслабляется.
Мне так кайфово, словно в эти сливки было намешано пару ложек дури. Точно ведьма…
— Может вина белого? — словно опомнившись.
— Я за рулём. Спасибо. Лучше чай.
Говорим о каких-то незначительных вещах.
Любуюсь тем, как она двигается, говорит, ест, изредка улыбается.
Моя эйфория и расслабленность мгновенно исчезает, когда она начинает убирать со стола.
Напряжённо смотрю на то, как касается моей ложки, вилки…
Отвратительное ощущение липкого неконтролируемого страха, смешанного с отвращением к себе.
Не сходи с ума, Черкасов. Но ничего не могу поделать, ощущаю себя грязным. И ещё — лжецом, что пришёл в её дом и не ставлю её в известность, не даю ей выбора — не контактировать со мной. Ещё и замуж уговариваю…
На открытом окне в пепельнице наполовину истлевшая и потушенная сигарета. Рядом пачка.
Залипаю на ней взглядом.
— Вы вдвоём здесь живете?
— Охрана ещё…
— Прямо в доме?
— Нет, во флигеле у ворот.
— Ты куришь? — ревность глушит короткой вспышкой. Я уверен, что она не курит!
Да и сигареты крепкие, мужские. Оборачивается, ловят взглядом пепельницу.
— Это деда пачка, — вздыхает она.
Иван Михайлович из больницы не отлучался.
— Кто приобщился? — дёргаю бровью.
— Тиша… — расстроенно. — Совсем слушаться перестал.
