Тай-Пен

Догорала фанза, пламя бросало трепещущие отсветы на все вокруг. Воздух был густой от гари и сладковатого духа крови. Я искал человека, который сумел поднять это восстание.

Аодян подвел меня к дальнему бараку. Вокруг него стояли тайпины, недвижимые, как каменные идолы. Среди них я увидел его. Темные глаза не выражали ни страха, ни покорности. Лохмотья на нем выглядели так же, как у остальных, но держался он бодро. Это был уже знакомый мне Лян Фу — признанный лидер наших тайпинов. Лидер, который даже в аду сохранил волю и сумел поднять своих.

Он шагнул вперед, чуть склонив голову:

— Твоя… приходить.

Хорошо, — произнес он на ломаном русском. — Моя — рад.

Он коснулся груди ладонью:

— Хунхузы… злые собаки. Приходить, бить, работать заставлять. Моя люди… твоя люди… все работать. Но душа — не работать. Душа — ждать.

Он смотрел прямо в глаза — не оправдывался, а констатировал.

— Моя клясться, Курила-дахаи. — Голос его стал тверже. — Моя люди — твои люди. Ты — хозяин. Ты — добрый хозяин. Мы — твои солдаты.

Я окинул взглядом дрожащее в отблесках догорающей фанзы море человеческого страдания.

Сотни изможденных, похожих на призраков людей. Тайпины, нанайцы и китайцы, согнанные хунхузами со всей округи, — теперь все они смотрели на меня. В их глазах мешались надежда и въевшийся в кости страх. Толпа была огромная, разношерстная, только-только вышедшая из боя, и теперь мое слово могло превратить ее либо в неуправляемую орду, либо в армию, преданную мне.

Я влез на пустую бочку, чтобы меня было видно, и дождался, пока стихнет гул. Орокан встал рядом для перевода.

— Слушайте! — мой голос прозвучал четко и твердо.

— Я хозяин этого прииска. Но не ваш хозяин! Хунхузы, что держали вас в рабстве, разбиты!

Толпа зашепталась, не все понимали русский, а кто понимал переводил другим.

— С этой минуты вы свободны! — каждое слово я вбивал, как гвоздь. — Хотите уйти — уходите. Никто не держит. Дорога открыта!

Молчание, недоверчивый шепот были мне ответом. В этом мире свободу не дарили — ее вырывали с мясом или покупали всей жизнью.

— Но! — поднял я руку. — Кто останется — будет вольным рабочим. За труд получите плату — настоящие деньги.

Хорошая еда: мясо, мука, соль. Нормальное жилье, а не скотские бараки. Даю слово.

Лян Фу понял. Развернувшись к толпе, он заговорил. Сначала тихо, потом громче, отрывисто, почти командным тоном. Я не понимал ни слова, но чувствовал, что люди верят ему

— Он говорит, что ты держишь слово, — шепнул Орокан. — И что лучше быть с тобой, чем голодным бродягой.

Кое-то в толпе заулыбался, сверкая ярко выделяющимися на чумазом лице зубами. Из толпы донеслись выкрики — сперва робкие, потом все громче.