Неподчинение

Нужно просто быть хорошей Зайкой. Послушно сняла с себя мокрое платье, оставшись в белье и шагнула к нему навстречу.

Глава 6. Руслан

Пальцы её слушались плохо. Боится? Та Зай, которую я знал, в принципе ничего не боялась. За её спиной стояла поддержка семьи. Но эту Зай я не знаю. Взрослая женщина, которая, наверное, знает чего хочет. Отчего же столько неуверенности в неуловимо изменившейся Зайнаб?

Она должна была отступить. Вспыхнуть, заливаясь румянцем. Уйти, громко хлопнув дверью. Прошлая Зай так и сделала бы. Но пуговица расстегивается за пуговицей мучительно медленно, я не могу отвести взгляда от её тонких пальцев.

Разве мог я помыслить, что она не испугается?

И я остановить её должен. Немедленно, сейчас. Но что-то внутри меня яростно протестует против этого. Если и было что-то в моей жизни, чего я желал больше всего на свете, больше самой жизни даже, то это была Зайнаб Шакирова, по фамилии мужа я не хотел называть её даже мысленно. И она всегда была не более достижима, чем Луна, и так же далека. А теперь стоит вот, платье снимает, пальцы дрожат. А я взгляда отвести не могу."

"Платье упало на пол с отвратительным мокрым шлепком.

Зай руками стискивает плечи, смотрит в пол. Затем, словно набравшись решимости, вытягивает руки вдоль тела. Кожа её, все ещё влажная после дождя, пошла пупырышками под моим взглядом. Тогда, пять лет назад она пришла ко мне в вызывающе чёрных кружевах и чулках. Сейчас на ней скромное белое белье, через тонкую ткань соски просвечивают.

Зай вскинула голову и посмотрела мне прямо в глаза. Стоим. Смотрим. Так близко она, шаг сделай, руку протяни — коснешься. А мне орать хочется от безысходности. А ещё — хочется саму Зай. И просто на ночь, и на всю жизнь, или хотя бы на один гребаный час, вопреки всему.

— Оденься, — коротко бросил я. — Я не трахаюсь с замужними бабами.

Она словно сдулась, плечи поникли. Меня захлестнула ярость. Хотелось надавать Зай по щекам, чтобы пришла в себя, знаю только — никогда не трону её и пальцем.

Наклоняется. На голой спине полоска выпирающих позвонков. Платье, блядь, насквозь мокрое поднимает.

Я с трудом сдержал ругательство и пошёл в комнату. Хмель, подаренный виски, уже выветрился, в голове стучит надвигающейся головной болью, в штанах — стояк. До боли упирающийся в грубую ткань джинс.

Юлька часто у меня бывала, думаю, и совсем переехать бы не отказалась, но в моих планах этого не было. Тем не менее ко мне плавно перебрались её шампуни, розовый бритвенный станок, какие-то шмотки. Я нашёл спортивные лосины с логотипом известной фирмы. Свою футболку. Понёс все это барахло Зай.

— Одевайся, — сказал я.

Зай смотрит растерянно на вещи, но принимает, платье снова влажно хлюпает о пол. Я не ухожу. Я мазохист. Она, Зай, та, которую трогать нельзя, про неё и думать нельзя.