3
0
Господи, да я готова сыновьями пожертвовать и их спокойствием, лишь бы не заглядывать в темные уголки Егора.
Да, он жестко рубанул правдой.
Оглушил ею. Прошелся по женскому самолюбию и гордыне, но у всего есть своя цена.
Меня всегда восхищала его честность, принципиальность и категоричность, но честным и категоричным нельзя быть только в одних вопросах, а в других — юлить и быть деликатным.
Да и деликатность тоже делает больно, если она касается такого вопроса, как секс.
Я прокрутила в голове все возможные сценарии, и во всех мы приходим к тому, что я кричу, обижаюсь и закрываюсь.
И да. Я сейчас понимаю, что лучше прямо и открыто. Если Егор смог сказать такую некрасивую о нем правду, которая повлекла и с моей стороны отвратительную честность, то он видит во мне человек, которому можно довериться и которому можно показать, что ты у края. И что нужна протянутая рука.
И у края не будешь словоблудить и подбирать осторожные речи.
И неужеля я, жена, мать и женщина проиграю фантазиям и мужскому бунту?
Моя зрелость проиграет юности? В молодости быть красивой и подтянутой — не достижение.
Моя грудь, что выкормила двух прожорливых близнецов, проиграет молодым сиськам?
Моя промежность, которую я натренировала на сжатие и разжатие, проиграет писюхе, не знавшей родов?
Моя плавность и гибкость, которую я обеспечиваю ежедневными занятиями йогой и диетами, проиграет желанию новизны?!
То есть какая-то сучка за стойкой в кофейне может милой улыбочкой взбудоражить моего мужа, а мне легче с этим согласиться, поплакать и постенать о несправедливости этого мира?
— Ух ты ж, — Его щурится, — ты, похоже, готова меня кастрировать.
Мой муж скучает по молодости.
Я прячу руки под стол, и через ткань юбки начинаю приспускать трусики. Кидаю взгляд на Алину, но она не замечает ничего вокруг.
Привстаю, ныряю под юбку и торопливо стягиваю трусики. Присаживаюсь на край стула и поправляю юбку."
"Егор приподнимает бровь. Трусики я ему не показываю. Сминаю их в комок и прячу в сумку. У меня же домашнее задание не показывать белье мужу, а я отличницей всегда была и к домашним заданиям относилась серьезно.
А затем я невозмутимо возвращаюсь к кофе. Егор молчит, его зрачки расширяются.
Вот теперь, мой милый, оглянись назад.
— А неплохой кофе, — делаю очередной глоток. — Надо будет чаевые оставить.
И мои слова летят мимо Егора, который даже не моргает. Только крылья носа вздрагивают при выдохах.
И вступаю я в бой не с Алиной или другими возможными сучками. Это бессмысленно. Я вступаю в бой с самой собой.
Я сама себе враг.
Раньше Егор давил во мне мои комплексы своим напором, прорывался сквозь них, но они никуда не ушли. Они остались со мной, ушли глубже и медленно отравили меня.
