Мятежный

Затем мелочи превратились в настоящие проблемы, потому что отец терял уверенность в себе. Он начал много пить. Он слишком часто пропадал без вести. Он все реже показывал свою любовь к Пэм. И, как и все семьи с детьми, где между партнерами нет сильных чувств, они просто оставались вместе, надеясь, что когда-нибудь каким-нибудь образом все само собой образуется."

"В день его смерти шел дождь. Нет, не дождь, а ливень. Я помню, как думала, что Бог плачет вместе со мной. Помню, как считала Бога несправедливым, ведь я и так уже была несчастна и я не совершила ничего плохого.

На его похоронах я видела рыжеволосую женщину, которая стояла в нескольких могилах от нас, спрятав лицо за большими очками.

Теперь знаю.

Потом я вспомнила, как в нашей жизни появился Даррен, почти сразу после смерти отца. Все события того года казались размытыми. Двенадцать – плохой возраст для смерти родителя. Ты находишься на пороге гормональной революции, твое тело расцветает, невинность увядает, и все события кажутся слишком личными.

Сначала я охотно бросилась в объятия Даррена.

Мне было так невыносимо одиноко, и я жаждала любви, поэтому поглощала его внимание, словно воду в пустыне.

И Пэм нравилось наблюдать за нами. Впервые с момента моего рождения она смотрела на меня с улыбкой на лице. Конечно, это было лишь потому, что я успешно сыграла свою роль в ее плане по созданию второй семьи, но все же она выглядела счастливой.

А потом произошло это.

Это произошло.

Ко мне вернулось воспоминание, а вместе с ним и ужасное осознание того, как я сюда попала, на этот пляж, в такое время, преданная и лишенная всех когда-либо значимых отношений.

Та ночь.

Его спина.

То, как он закрыл дверь.

Запер ее.

Положил ключ на высокий шкаф, до которого я не могла дотянуться.

Развернулся и произнес, без каких-либо признаков шепелявости:

– Привет, Джесси.

Я упала, мои колени погрузились в песок, а руки пытались ухватиться за него, будто это были веревки, по которым я могла взобраться. Веревки, ведущие к целому воспоминанию, которое теперь стало таким отчетливым, таким ясным и таким реальным.

Меня не должно было там быть.

Но я была.

Я вспомнила бутылку водки, которую он поставил передо мной.

На ней изображена снежинка.

Глава двадцать первая

Джесси

Восемь лет назад

Пэм Картер всего лишь хотела, чтобы ее воспринимали серьезно.

Во всяком случае, именно это она мне говорила в те редкие моменты, когда признавала мое существование.

– У меня большой потенциал, – произнесла она, зажав между губами длинную сигарету и глядя на меня через зеркало заднего вида своей поганой машины. Ее некогда черные волосы теперь стали платиновыми, а темные отросшие корни указывали на отсутствие денег. – Знаешь, я ведь училась в колледже.