Лев

- Папа, я не…

Не слушая его, отец вкрадчиво проговорил, указывая на выдвижной ящик комода:

- Здесь лежали два тюбика. Сейчас нет ни одного. Я их не брал. Мать их не брала. Где они?

Лёва, переглатывая, попятился назад.

- Я-я-ясно, - протянул отец и, сделав два шага в сторону – к кладовке.

Распахнул полированные дверцы, зашарил рукой внутри. Лёва прикрыл глаза, вспоминая: на левой стенке кладовки три крючка – на двух из них висят охотничьи ружья, на третьем – резиновый прутик, обтянутый кожей. Жокеи бьют такими лошадей. Отец – Лёву.

- Иди в комнату и снимай футболку, - с ленцой в голосе приказал отец.

- Папа…

- Я кому сказал! – гаркнул он, и у Лёвы заложило уши – больше от страха, чем от крика.

Лёва шагнул назад, в их с сестрой спальню, и негромко попросил Пелагею:

- Выйди.

Сестра, помедлив, осторожно спустилась со стула. Проходя мимо Лёвы, она дотронулась до его руки своей маленькой ладошкой. Потом вышла.

И зашёл отец.

Лёва стянул через голову домашнюю футболку с облупившейся желто-оранжевой надписью «Jumanji». Вопросительно глянул на отца.

- Спиной, сам не знаешь, что ли… - бросил тот."

"Лёва повернулся лицом к стене и, зажмурившись, приготовился к четырнадцати ударам. Четырнадцать – как четырнадцать лет.

Раньше он сильно плакал – особенно пока был дошкольником. Отец тогда бил толстым ремнем с тяжёлой пряжкой (остался после службы на флоте) и Лёва кусался, пинался и дрался, защищая себя. И орал, конечно. Но чем больше орал, тем сильнее доставалось, и, в конце концов, Лёва научился терпеть побои молча. Плакал уже потом, когда отец уходил, оставляя его в комнате одного.

А теперь, в четырнадцать, он уже совсем не плакал. Никогда.

На двенадцатом счёте Лёва не выдержал. Он резко отпрянул в сторону и тринадцатый удар пришёлся по стене, повредив жгучим концом прутика светлые обои.

Раньше, чем отец успеет рассвирепеть ещё больше, Лёва закричал:

- Я не нюхал твой дурацкий клей! Это нечестно!

- А куда ты его тогда дел?!

- Я… У меня… Друзья попросили!

- Ты снюхал, друзья снюхали, какая разница?! – орал отец. – Вошкаешься с какими-то уголовниками! И сам такой же становишься!

- Да они не для этого!

- А для чего? Обувь подклеить? Два тюбика клея!

Лёва понял, как слабы его аргументы и замолчал, стыдливо спрятав взгляд. Он думал, что отец продолжит это бичевание кнутом, отвесит оставшиеся два удара, но вместо этого он, уходя, вломил сыну затрещину – аж в голове зазвенело.

Когда отец вышел за дверь, тихонько, на цыпочках, вернулась Пелагея. Она прошла мимо Лёвы к письменному столу и, снова открыв хрестоматию, начала читать там же, где остановилась в прошлый раз:

- А цве-ток да-же не ска-зал мне спа-си-бо, он и не ду-мал о-бо мне…

Утром они с Шевой пересеклись по дороге в школу.