Лев

- Вот здесь? Во дворе?

Лёва растерялся:

- Ты… Ты собираешься рыться в ней?

Шева, ничего не ответив, поднялся и, пошатываясь, на дрожащих ногах направился к двери.

Лёва понял: это война. Первый бой он проиграл.

- Ладно, подожди.

Шева обернулся.

- У меня дома есть клей, - негромко произнес Лёва. – Я тебе принесу.

Пелагея читала по слогам:

- Я лю-бо-вал-ся им, я дер-жал его в сво-их объ-я-ти-ях, я за-бы-вал се-бя ра-ди его кра-со-ты…

Слова она произносила нарочито «правильно», как по написанному, если «его», то обязательно выделялся «гэ», если «любовался», то делала акцент на букве «о» в середине.

- Ка-ко-е бла-жен-с-тво за-бы-вать се-бя ра-ди дру-гих…

В комнате стоял полумрак, только настольная лампа тускло горела над книжкой. Сестра сидела за письменным столом, склонив голову над текстом, и водила указательным пальцем под каждым словом.

Лёва рывком поднялся с кровати, прошёл к столу.

- Что это за книжка? – спросил он, выдёргивая из рук сестры хрестоматию за второй класс.

Пролистав две страницы назад, он увидел заголовок: «Г.Х.Андерсен. Чайник».

- Понятно, - буркнул Лёва, возвращая Пелагее книгу.

Он шагнул обратно, к своей кровати, и сел на клетчатое покрывало. В последнее время ему во всём мерещились знаки: будто все книги и фильмы про Шеву.

В коридоре послышался шум: захлопали дверцы антресолей, кто-то нервно выдвигал и задвигал обратно ящики комода. Впрочем, ясно было – кто.

- Опять ты в моих вещах порядок наводишь! – из-за двери голос отца звучал приглушенно и будто бы не так злобно, как обычно.

Мама едва слышно оправдывалась:

- Да я вообще не лезу в твои вещи…

- Всегда тут лежали два тюбика, теперь ни одного!

- Я ничего не брала.

Лёва внутренне сжался, вцепившись руками в покрывало.

- А кто их тогда взял!.. Лев, иди сюда!

Пелагея, вздрогнув, перестала читать. Лёва поднялся с кровати и медленно пошёл к двери – всё это время сестра не сводила с него больших напуганных глаз. Прежде чем выйти в коридор, он с вымученной бодростью подмигнул девочке.

- Где клей? – резко спросил отец, едва Лёва оказался перед ним.

- Я не брал, - ответил он, и удивился, как пискляво это прозвучало.

Ему стало противно от самого себя: какой он жалкий рядом с отцом, совсем не такой, как перед парнями в подвале.

Папа долго смотрел ему в глаза: радужка – небесно-голубая, как у самого Лёвы, и вообще, он весь – будто бы и есть Лёва, только на двадцать лет старше. Раньше мальчик этого не замечал.

Лёва не выдержал – отвёл взгляд первым.

- Значит, и до этого докатился, выкормыш, - стекленея взглядом произнёс отец.

«Выкормыш» – так он называл его с детства. Сыном, ребёнком, да хотя бы отпрыском – нет, никогда. И Пелагею приобщал к этому слову, когда ругался с матерью: «Опять твои выкормыши бардак устроили!».