Лев

Тогда Лев решил озвучить его вслух:

- Это ужасно, мам.

- Ну, почему? – спокойно спросила она. – Это же как обижаться на диабетика, что он не вырабатывает инсулин. Ваш папа был больным человеком.

Ребята синхронно закивали: мол, мы заметили. Мама продолжала говорить, не замечая их ерничанья:

- Но, чтобы стать больным, нужно заболеть. Я уже рассказывала, что он не всегда таким был.

Да, они знали очень короткий пересказ этой истории: папа был хороший, а потом вернулся с войны такой, какой вернулся. Конец.

- Ладно, но когда он «заболел», – Лев интонацией выделил кавычки, показывая, как не согласен с таким определением, – почему ты не ушла?

- А ты бы ушел? – неожиданно спросила мама.

Лев беспомощно мигнул.

- В смысле?

- Ты бы ушел от человека, которого любишь, если бы случилась какая-то… какая-то тяжелая ситуация?

- Я… не знаю.

Мама повела бровью:

- Видишь, как засомневался. Любишь, наверное, кого-то.

Конечно, он подумал о Славе, но трудно было представить, что с ним могут случиться такие радикальные перемены – даже из-за травмы, даже из-за болезни, да из-за чего угодно. Может, в настоящих чудовищ превращаются только потенциальные? У Славы не было ни единого шанса стать чудовищем. Он – лучшая версия человека. Никого лучше Лев никогда не знал. И он думал так не потому, что влюблен: он думал так, потому что это было правдой. Он уже был влюблен в Юру, но прекрасно знал, как Юра может быть гадок, злобен, заносчив, как он может проявляться в сотнях, нет, в тысячах неприятнейших вариациях своего характера.

- Это же как неоказание помощи, - произнесла мама, внимательно посмотрев на Льва. – Есть у вас в медицине такое понятие?

- Есть.

- А почему ты думаешь, что психопатам нужна помощь? – прямо спросила Пелагея.

- Всем нужна помощь, - спорила мама.

- Ты считаешь, он от себя мучился? – иронизировала сестра. – Я думаю, что нет. Может, он и изменился, но в этом своём измененном состоянии был полностью доволен собой.

Лев чувствовал, что не хочет с ней соглашаться. Он не спешил поддерживать мать, но внутренне желал поверить именно в её правоту. Наверное, потому что они правда помнили отца другим, а Пелагее он достался уже контуженным. Того самого, которого можно было любить, она не видела.

Потом, когда они отправились спать, Пелагея еще некоторое время продолжала этот разговор со Львом. Из темноты раздавался её обиженный голос, она говорила, что никогда бы такое не простила, что человек может жертвовать собой, как хочет, но «причём здесь я?»."

"- Я влюблен и не могу быть непредвзят, - честно сказал Лев. – Сейчас мне кажется, что я простил бы что угодно.

- Значит, ты такой же глупый, как и она, - грустно вздохнула Пелагея, отворачиваясь к стенке.

Он тоже повернулся на другой бок, зарываясь в одеяло. Сейчас было неважно, глупый он или нет.