Лев

Он примирительно произнёс:

- Ладно тебе, это же гей-клуб. Что ты хотел там увидеть?

- Ну, что-нибудь поприличнее.

- Что? Бальные танцы?

- А есть бальные танцы для геев?

- Не знаю, - вздохнул Яков. – Но могу найти, если ты пойдёшь на них со мной.

- Зачем?

- Танцевать.

- Нет уж, спасибо.

- Почему? Они же «приличные».

- Они для…

Он хотел сказать «для педиков», но, запутавшись в собственной логике, замолчал. Если гей-клубы для педиков и бальные танцы для педиков, что тогда для таких, как он? Получается, как ни крути, а он всё равно – педик? И есть ли тогда смысл бежать от чего-то, пытаясь «не опускаться»? Может, он уже давно в этом свободном падении – с тех пор, как летней ночью лежал в чужой кровати, задыхаясь от жарких поцелуев, чувствуя, как тело другого парня липко соприкасается с его собственным, и как думал про это: «Лучший день моей жизни»… А может, всё началось раньше, с Власовского? Или ещё раньше, с того дня, когда произошёл взрыв в ванной комнате, и Лев ещё ничего не сделал, но уже всё почувствовал.

Яков, прильнув к его плечу, прошептал на ухо:

- Я привёл тебя туда, потому что хотел, чтобы ты хоть чуть-чуть почувствовал себя свободней. Чтобы тебе стало легче.

- Больше не приводи, - холодно ответил Лев, отъезжая по скамейке в сторону: так, что голова Якова безвольно съехала с плеча.

И Яков больше не пытался.

Впереди было ещё два месяца лета, но Льву пришлось уехать к себе: и потому, что администрация кампуса Беркли начала напрягаться от его свободного присутствия, и потому, что его собственный кампус начал слать обеспокоенные письма на почту: мол, мистер Гринёв, вы прибыли в Соединенные Штаны Америки неделю назад, но до сих пор не зарегистрировались в кампусе, уведомляем вас, что миграционная служба Соединенных Штатов… Короче, бла-бла-бла. Он написал вежливое извинительное письмо в ответ и на деньги Власовского (это даже было не стыдно, ведь тот ему наврал про расстояние) поехал в Лос-Анджелес.

Честно говоря, на Лос-Анджелес Лев возлагал большие надежды. Ведь если Сан-Франциско – гей-столица, то Лос-Анджелес – точно не гей-столица, а это уже плюс. К тому же, он слышал про Голливуд, Беверли Хиллз и Сансет Бульвар, и ждал от этого города шикарного лоска, пафосного богатства и стеклянных небоскребов (ну, можно посмотреть хотя бы на один?!).

На один он, конечно, посмотрел. И даже на два или на три – в пределах Даунтауна. Но стоило выехать из центра, как город превращался в однотипную архитектуру из маленьких домишек – и такая унылая серость тянулась до самого Риверсайда, где он и должен был жить.

А Риверсайд оказался и того хуже. До него так просто не доберешься.