Лев

Поднялся на ноги и прошёл к Каме – резко выдернул провода из ушей. Парень обалдело уставился на него, хлопая раскосыми глазами.

- Скажи своим выкормышам, чтобы не трогали Власовского, - потребовал Лёва."

"- Чё? – присвистнул Кама. – Котик, ты ничего не попутал?

- Я тебе не «котик», - отчеканил Лев. – Даже в тюрьмах есть какая-то мораль, а в твоей помойке – никакой.

Кама нехорошо прищурился, поднимаясь с кресла-качалки, и Лёва, развернувшись, метнулся к двери. Понял: если начнётся драка, ему не выстоять против всех.

- Ну да, ляпнул херню и теперь трусливо сигаешь, - усмехнулся Кама. – Да ты притормози, может, поговорим.

- Я тебе уже всё сказал, - бросил Лёва, прежде чем оказался за дверью.

Он задержался у выхода, чтобы отдышаться (странно, не бегал же), и запоздало подумал: как он на них сказал — «выкормыши». Отцовское слово.

Лёва услышал, как там, в подвале, заскрипели ножки табурета. Совсем близко раздался извинительный голос Шевы:

- Подождите, я щас, я с ним поговорю. Он не хотел.

И Шева выскочил из-за двери следом за Лёвой. Удивленно затормозил на пороге: было видно, что он разогнался для бега.

Лёва вопросительно посмотрел на него: чего, мол?

Шева зашипел:

- Ты совсем что ли? Так и засыпаться недолго.

У Лёвы вся злость куда-то схлынула – осталась в подвале, в том движении, когда он дёргал наушники Камы. Сейчас не было ничего: слабость и пустота.

Устало он проговорил:

- Ты правда собираешься идти с ними?

- А что делать? – Шева трусливо поежился.

- Не идти.

- Я не могу.

- Можешь.

- Слушай, после этой твоей сцены, если я тоже не пойду, это будет выглядеть…

- Как будто ты хороший друг? – подсказал Лёва.

- Если бы, - фыркнул Шева.

- Ясно.

Лёва разочарованно замолчал, отводя взгляд от Шевы. Тот виновато потупился. Спросил, шмыгнув носом:

- Что «ясно»?

- Если ты пойдёшь бить его, значит, ты и меня бы пошёл бить.

Шева возмущенно развёл руками:

- Ну, это же не ты!

- А в чём разница?

- Ты – мой друг. А он… никто.

- Вот как, - задумчиво проговорил Лёва.

Ему стало грустно, гадко и непонятно. И самое непонятное: почему он не может взять и разлюбить этого трусливого дёрганного торчка, у которого мозг всё больше и больше сжимается в орех от вонючего клея (и это заметно до безобразного – как он тупеет с каждым днём). Но Лёва, глядя на серое исхудавшее лицо, будто бы видел не его, а прежнего Юру – весёлого, идейного, безбашенного, слегка глуповатого, но такой очаровательной глупостью. Может быть, не только у Шевы, но и у него, у Лёвы, искаженная реальность.

Может, он видит в нём то, чего давно уже нет?

Лёва изучал расписание на первом этаже: у «Б» класса пять уроков, у «А» – шесть. Последний – физика. Лёва поморщился от предчувствия неприятностей: у Григорича пропускать себе дороже – он потом на контрольных даёт индивидуальный вариант «прогульщикам».