9
0И знаете… — она понизила голос, нервно сжав руки. — У девочки словно часть памяти стёрта. Она помнит, как шла с карточкой, помнит очередь, но не помнит момент, когда карточка исчезла. Как будто её… заморочили.
Девушка слегка побледнела, произнося последние слова, а в голосе прозвучала тревога смешанная с неуверенностью — всё-таки новоявленный Менталист ещё сомневался в собственных выводах.
Я отложил ложку, внимательно посмотрел на девочку.
— Как тебя зовут? — спросил я мягко.
— Маша…
Я встал из-за стола, присел на корточки перед девочкой, чтобы наши глаза были на одном уровне.
— Маша, посмотри на меня. Ты в безопасности, никто не будет ругать. Просто постарайся вспомнить — что было после того, как ты встала в очередь?
Девочка нахмурилась, пытаясь сосредоточиться.
— Я стояла… Впереди была тётя Глаша… Потом…
Она замолкла, растерянно моргая.
— Не помню…
— Попробуй ещё раз, малышка. Не торопись.
Я очень осторожно коснулся её сознания Императорской волей, не приказывая, не давя, а просто подталкивая. Давая опомниться и успокоиться.
Глаза девочки расширились. Она что-то вспомнила.
— Был дядя! — выпалила она. — Худой такой, молодой! Глаза странные будто прозрачные. Подошёл, попросил подержать карточку… Сказал, что хочет посмотреть… Я дала, а он… он…
Маша нахмурилась, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание.
— Он что-то сказал… одно слово… Забудь! Во! И я всё забыла!
— Я не ошиблась? — уточнила Анфиса. — Не зря же вас отвлекла?
— Ты молодец, — похвалил я девушку. — Ты мне очень помогла.
Похоже, в Угрюме появилась крыса, И похоже, эта крыса ещё и маг.
Глава 11
Он никогда не любил своё имя. Иуда. Какая мать назовёт так ребёнка? Его мать назвала. Словно проклятие наложила с первого дня жизни, обрекла на предательство и ненависть окружающих. Представлялся он всегда Ульяном — это звучало обычно, не вызывало брезгливого оскала на лицах собеседников.
Мать никогда не скрывала, что он был ошибкой. Плод случайной связи с человеком, которого она презирала. Каждый взгляд, каждое слово источали яд. «Иуда, принеси воды», «Иуда, убери за собой», «Иуда, исчезни с глаз моих» — эти фразы врезались в его память острее любых побоев. А побои были. За разбитую чашку, за громкий смех, за само его существование.
В детстве сверстники травили его с особой жестокостью. «Крыса идёт!» — кричали они, завидев его на улице. Камни летели в спину, плевки — в лицо. Он научился драться раньше, чем читать. Научился ненавидеть раньше, чем любить. К десяти годам его сердце превратилось в кусок льда, а душа — в выжженную пустыню.
Воровать он начал рано. Сначала еду — выживать как-то надо было. Потом деньги. К пятнадцати освоил все воровские премудрости: вскрывал замки, резал кошельки, обчищал карманы зазевавшихся купцов.
