7
0Я действительно не понимаю, зачем мне с ним обедать. Нет желания ни смотреть на него, ни говорить.
— Просто пообщаемся.
Останавливаюсь, подняв измученный взгляд к потолку:
— Леш, оставь меня в покое, пожалуйста. Если думаешь, что излишняя навязчивость как-то нам поможет, то зря. У тому же, тебе есть с кем общаться в обеденные перерывы. Не пропадешь. И голодным не останешься.
Эта шпилька так очевидна, что нет смысла играть в непонимание.
— Я же обещал, что ее больше не будет, — выдыхает Леша, — Я уберу ее.
— Вот когда уберешь, тогда и поговорим. А до этого не трать ни мои нервы, ни свои.
Я вызываю лифт и так больше и не обернувшись, уезжаю, хотя все это время Березин стоит в дверях.
Пусть хоть весь день торчит. Мне плевать. Я снова злюсь, поражаясь тому, как у него все просто. Вечером поругались, днем пошли вместе обедать. И все прекрасно, никаких проблем.
Спасибо, но в такие игры я больше не играю. Если он действительно на что-то надеется и хочет сохранить семью, то пусть решает проблемы. Ограждает нас от постороннего вмешательства, ставит на место это зарвавшуюся дрянь. Пусть доказывает, исправляет то, что натворил, старается, мать его!
Это теперь его проблемы, а не мои.
На работе становится легче. Там стоит такой грохот, что уши закладывает. Перфораторы, отбойные молотки, машинка для резки плитки. Все это сливается в дикий оркестр, который не позволяет сконцентрироваться на мыслях, напрочь выбивая все из головы.
В другой ситуации, я бы бежала отсюда, сверкая пятками, и пережидала бы весь этот хаос в спокойном месте. А сегодня я даже довольна. Мне неудобно киснуть и жалеть себя в их присутствии. Сто раз выхожу из кабинета, чтобы пройтись мимо рабочих, угощаю их кофе и смеюсь над плоскими анекдотами. Смешно, но эти потные, пыльные мужики в комбинезонах, с большими инструментами стали моим спасением.
В обед все затихает. Они греют в микроволновке контейнеры с едой, я перебиваюсь кофе и плюшками из соседней кондитерской. Аппетита почти нет, а потом он и вовсе пропадает, потому что приезжает курьер с огромным букетом кремовых роз.
— Вы Кира Березина? — бодро спрашивает он.
— Ну, допустим.
— Это вам! Распишитесь.
Я ставлю закорючку в бланке и забираю веник. Он такой тяжелый и колючий, что моментально вызывает отторжение. А уж когда нахожу среди бутонов открытку с подписью «любимой жене» и вовсе передергивает.
С кривым лицом прохожу мимо тактично притихших рабочих и возвращаюсь к себе в кабинет. Мне не хочется искать вазу, чтобы поставить букет, я бы лучше выбросила его, потому что каждый цветок воспринимается как свидетельство чужой лжи.
Я точно невменяемая. Но у меня нет внутреннего резерва, чтобы насильно переключить себя на положительную волну. Слишком рано и слишком больно.
