На крыльях

Маленькая Нина бежала так долго, что устала, запыхалась, и каждое движение в конце ее погони стало даваться нелегко. Да и лес, куда Ниночка забежала, начал меняться: воздух потемнел и стал тяжелым, грязным, тропинка исчезла, корявые деревья заграждали ей путь, пытаясь зацепить нарядное платьице с бантиками острыми ветками и цепляясь за волосы. То и дело раздавались то странные звуки, то протяжный далекий, преисполненный тоски вой, то жуткое уханье. Бежать дальше было страшно, но маленькая Нина упорно перебирала руками и ногами, как бы тяжело ей не было.

«Стой, пожалуйста, подожди!» – кричала она, но тщетно. Тот, за кем она так отчаянно мчалась, не останавливался, мелькая где-то впереди. А воздух все тяжелел и тяжелел.

Когда сил почти не осталось, лес неожиданно остался позади – она оказалась на опушке под черным мраморным небом и на пожухлой хилой траве, которой не хватало солнца, увидела кости и оскалившийся череп с провалами пустых глазниц. Над костями вился едва заметный в темноте сизый дым, как будто бы еще минуту назад кости горели.

Маленькая Ниночка зажмурилась и закричала от ужаса.

И от собственного крика проснулась, запутанная в одеяле, как в коконе.

Сон не добавил Нинке оптимистичности, и еще час она просто лежала на кровати, таращась в потолок, и думала, думала, думала, становясь все злее и злее. В какой-то момент она прокралась на кухню, чтобы выхватить из холодильника что-нибудь вкусное, однако услышала, что там уже кто-то есть: оказалось, что мать. Софья Павловна сидела на стуле, включив нижний свет, положив локти на стол и думая о чем-то своем. Рядом стояли сердечные капли.

Нина не стала ее тревожить и незаметно вернулась к себе.

Уснуть удалось с трудом. А еще с большим трудом удалось проснуться спустя пару часов."

"За тридцать минут до положенного времени девушка уже слонялась под мощными воротами особняка, однако по видеофону домоправительница сообщила, что ее велено пускать ровно в восемь и никак не раньше. Нина, прекрасно понимающая, что над ней издеваются, полчаса простояла у ворот, ощущая себя бедной родственницей. За городом было прохладно, к тому же пошел первый снег – как и всегда, слишком внезапный.

И Ниночка, хоть и была в плаще и целомудренном черном простом платье до колена, замерзла, как суслик, мысленно поливая «проклятую крысу» помоями. Зато, когда ворота распахнулись, она мигом взлетела на территорию особняка и быстрым шагом направилась к дому, важному, как и сама Эльза Власовна. Настрой ее был решительным.

Ее проводили в знакомую просторную и чопорную гостиную, обставленную в истинно английском стиле, и даже принесли горячий кофе, к которому Нина, хоть и замерзла, но не притронулась.