23
0Чувствовалось: он несколько взволнован, а потому говорит нарочито медленно, с расстановкой. Процедура гласила, чтобы речи произносились только через Сумрак, но тогда Дмитрий ничего бы не услышал, и для него в виде исключения говорили вслух.
На русский все реплики переводил Максим, заместитель Эдгара, тот самый бывший «Дикарь». Максим стоял за отдельной конторкой, с микрофоном, и этот атрибут цивилизации казался тут абсолютно чужим.
В переводе нуждался вовсе не Дмитрий. На особом месте, в первом ряду, на двух кафедрах сидели «мертвые поэты». На двух – потому что формально они не могли считаться Белыми, лишенными отличий Света и Тьмы.
Дмитрий оказался прав в своих расчетах. «Поэтам» даже сознание глубоко не вскрывали. Ограничились допросами под гипнозом с наложением разрешенных заклинаний антилжи, вроде Длинного Языка. Тут сыграла роль и всеобщая деинициация, и явка с повинной, которую Дреер настоятельно просил оформить.
Бывшего наставника тоже не держали в сырых казематах, а поселили в неплохом четырехзвездочным отеле под домашний арест. К нему тоже никто не применял методов допроса третьей и четвертой степени. Впрочем, Дмитрий и не собирался ничего скрывать и охотно рассказывал.
Накануне суда в его комфортную тюрьму пришли Ива и Майлгун.
– Что ты наделал… – Порывисто обнимая Дмитрия, Ива сказала это по-русски, со своим едва различимым акцентом, который лишь украшал ее речь.
Дреер почувствовал себя еще более виноватым.
Майлгун переминался в дверях за Ивиной спиной. Он был тем самым штатным целителем, что принял заложников, освобожденных Инквизиторами по главе с Машковой из Западной кордегардии Михайловского замка.
Сейчас Майлгун и весь их курс в полном составе тоже присутствовал в зале, на сером треугольнике Инквизиции. Дмитрий решил, что такой ход придумал Кармадон – Совиная Голова. Видимо, тот ожидал большого педагогического эффекта, заставив учеников смотреть на их учителя под Трибуналом, а коллег – на боевого товарища.
