3
0
— Эй! — крикнул я. — Сюда!
Я поднял руку, показал недоросткам сжатый кулак — словно то, что у меня там есть, нужно им.
Они откликнулись с готовностью, сразу забыли про волосатое существо, стоявшее на самом краю, и побежали за мной, почему-то очень быстро — быстрее, чем могут бегать такие недоростки.
Я снова заскочил в переход и сразу заблудился там. Побежал наугад, почти уже настигаемый.
Меня схватили за рукав, я вырвался. Сделали подножку, я кувыркнулся через голову, весь изодрался, разбил лоб, но вскочил, не остался там, не сдался.
Вылетел в совершенно незнакомое место, какая-то то ли стройка, то ли заброшенные корпуса, ничего толком не успел разглядеть, забежал в первое попавшееся здание, дверь была открыта, повсюду валялись кирпичи, трубы, стекла.
«Если побегу вверх, — подумал, — то загонят к окну, придется выпрыгивать — упаду, разобьюсь, погибну…»
И побежал вниз, слыша повизгивание и близкий топот за спиною.
Тут было темно, совсем ничего не видно, но останавливаться было страшно, и я не остановился, выставив вперед руки, бежал, пока не обвалился в какое-то отверстие, где текла густая, невыносимая, чавкающая жижа.
Не разжал кулак, держал там то, что еще осталось у меня.
Пахло кислым молоком, больницей, дохлой собачатиной, старым голубиным пометом, человеком.
Пискнула мышь.
Долго разлеплял глаза. Почти ничего не увидел, на веках скис старый сорный, засиженный мухами мед, не сморгнуть.
Чтобы вздохнуть, пытался открыть рот: приржавевшие зубы, язык влип в нёбо, глотка суха. Когда пытаешься раскрыть челюсти — зубы словно вытягиваются из дёсен, сразу гроздью, один за другим.
Где-то неподалеку бесслезно ныл и ныл ребенок, еле-еле, словно от голода, словно от ужаса, тоскливо и непрестанно.
Это же мой. Это же мой плачет.
Встал, в голове пошатнулось и завалилось набок ведро с кипятком, всё вылилось.
Стоял так, ждал, пока отечет.
Пошел вдоль стен той комнаты, где находился. Двигался, трогая ладонями шершавый бетон. Везде стена.
Всюду слышно, как он плачет.
Как его имя, ребенок мой, как тебя позвать.
— Ы! — позвал я. — Ы!
Пахло кислым молоком, больницей, дохлой собачатиной, голубятиной, человечиной.
Пискнула мышь.
Долго разлеплял глаза… Потом, чтобы вздохнуть… рот…
Где-то неподалеку бесслезно ныл, ныл и ныл ребенок, еле-еле.
Это же мой. Это же мой плачет."
"Пошел вдоль стен той комнаты, где находился. Двигался, трогая ладонями шершавый бетон, везде бетон, один бетон, бетон.
Имя, как его имя, ребенок мой, как тебя позвать. Ну как же ты, как же тебя, я же тебя звал раньше, ты откликался, перестань, пожалуйста, я сейчас приду…
— Ы! — крикнул я. — Ы-ы-ы!
…Пахло дохлой собачатиной.
Рядом бесслезно ныл и ныл ребенок, еле-еле, словно от голода, озноба, ужаса.
Это же мой. Это же мой плачет. Ему холодно, страшно.
