5
0Но так и не избавившись от свидетеля, отчаялся, пошёл на крайние меры — на всем скаку завалился на бок, перевернулся через спину, благо что седло было спортивное, мягкое, без железных лук. И только вскочил на ноги — Ражный вновь оказался наверху, ещё раз перевёл повод, разрывая страстные и потому бесчувственные губы стальными удилами.
— Нет, брат, вместе!
У жеребца от негодования заходили бока, взбелела пена под уздечкой, Ражный выхватил из-за пояса нагайку.
— Поехали!
Оскалившись, жеребец обернулся, стриганул кровавым глазом и будто предупредил:
— Ну смотри! Сам напросился!
И теперь действительно понёс, полностью выйдя из повиновения.
"Пение кобылицы приближалось вместе с тем, как ближе становился игольчатый лесной горизонт. Призывный голос её все время перемещался вдоль опушки, и жеребец успевал откликаться на скаку, резко меняя направление, но когда тёмная стена старых елей оказалась рядом, высокий, гулкий крик улетел в сумрачные дебри. Не раздумывая и не задерживаясь даже на миг, конь нырнул в лесную гущу, как в омут, и вместо ветра зашуршали в ушах еловые лапы, затрещали сучья, колким дождём ударила сбитая хвоя.
Несколько минут он мчался сквозь этот шкуродёр, и Ражный едва успевал уворачиваться от сухих, разлапистых сучьев, летящих в лицо, и не было мгновения, чтобы оглядеться. Кобылица зазывала все глубже и глубже в лес и, кажется, была где-то рядом; мало того, почудился такой же призывный девичий смех, однако жеребец вырвался из елового мрака на большую поляну, а вокруг никого не было. Ражный отлично помнил с юности все окрестные леса, но такого не знал: чистый, девственный, замшелый от земли, он более напоминал сновидение.
Жеребец сам перешёл на рысь, потом и вовсе завертелся, заржал беспомощно, поскольку ответный голос кобылицы доносился отовсюду.
— Туда! — жёстко перевёл удила, поднимая коня на дыбы. — Там!
Синяя, будто кусок ночи, тень плаща суженой — объекта охоты в зачине Манорамы — ещё дважды колыхнулась впереди и исчезла, однако жеребец уже мчался след в след.
