5
0
— Здравствуй, князь, — просто сказал он и остановился.
— Здравствуйте… — вождь не знал, как его называть и ещё не знал, нужно ли подавать руку. Однако успокоился, вспомнив кавказский обычай, где поведение всегда диктует старший по возрасту.
— Я позвал тебя, князь, чтобы известить: Засадный Полк уходит, — старец покороче взял повод — конь вскидывал голову и фыркал. — Но теперь ты и сам одолеешь супостата.
Он ожидал что-то подобное, но не сейчас и не так сразу, ибо сам привык решать и говорить последнее слово. И пауза чуть затянулась, прежде чем Верховный нашёл, что ответить.
— С вами я почувствовал силу, — заговорил он неуклюже, но искренне. — С вами я понял, народ выдержит, победит. Мне тяжело расставаться с вашим воинством… Но я спокоен мыслью, что есть это воинство!
— Прощай, князь, — старец так и не подал руки, видимо, не принято было, и стал так же медленно забираться на коня.
И все-таки Верховный, как император, на службе у которого состоял неподвластный и потому будто наёмный полк, не мог отпустить его просто так.
— Скажите, чем я могу наградить Засадный Полк? Как выразить… свою искреннюю благодарность?
Старец забрался в седло, угнездился, раскинув полы тулупа.
— На Победном Пиру первым словом скажи славу русскому народу. Вот и вся награда, князь.
Развернул коня и поехал крупной, напористой рысью завивая, закручивая за собой белый снежный шлейф.
Всю обратную дорогу Верховный шёл, как во сне, не чувствуя ни метели, ни холода, ни времени, отмечая пространство лишь по тому, как глаз выхватывал из снежного марева высокие ели со срубленными вершинами, исковерканную военную технику, следы страшных, недавних боев.
Потом ему вообще стало казаться, что встреча со старцем и прощание ему приснились…
Возвратившись в Москву, три дня Верховный не допускал к себе никого и практически исчез из поля зрения своего окружения, как в начале войны. Он вспоминал сон и чувствовал одиночество. И одновременно разочарование и недовольство собой, прокручивая в памяти скомканный, нелепый момент прощания с беловежским Старцем. Задним умом он придумал, как следовало вести себя, что говорить, как стоять, отработал даже два варианта поведения: в одном представлял себя императором со всеми вытекающими, в другом — видел себя простым и благодарным человеком, преклонившим голову для благословления старца.
"Надеяться теперь можно было лишь на себя и собственную волю. И политически правильно было отнести явление Сергиева воинства к области юношеских грёз и сновидений. На третий день, испытывая похмельное чувство, Верховный вернулся прежним Сталиным, однако увидел в яви атавизм, деталь сна — полковника Хитрова, ожидающего в приёмной.
