Штрафники не кричали «Ура!»

— Его подельников пристрелили при попытке оказать сопротивление… Как последних собак… Они пришли на хутор, в советскую семью, и вели себя хуже фашистов: мародерствовали, надругались над матерью троих детей, а потом над ее дочерью — совсем юной девушкой… Все трое — по очереди…

Бура вдруг поднял голову и вскинул руку из-за спины.

— Она сама… сама… — заверещал он. Конвойный, стоявший позади слева, тут же отреагировал, ткнув Буру прикладом в затылок. Тот повалился на землю. Не успев сгруппироваться, он упал на раненую руку. Взвыв от боли, судорожно вывернулся и вдруг заголосил:

— Не убивайте, не убивайте…

Умоляющий, скулящий его голос невозможно было слышать.

Он мог довести до тошноты. Бура, как обезумевший, пополз по земле к лейтенанту, потом к офицерам, стоявшим поодаль. Он все время бормотал одно и то же: «Не убивайте… не убивайте…»

XVIII

Тот, что был одет в кожаную куртку, — лет за сорок, с каменным лицом — брезгливо оттолкнул каблуком хромового сапога пресмыкавшегося перед ним Буравчика. Как будто испугался, что тот запачкает до блеска начищенные голенища.

— Лейтенант… заканчивайте… — Его властный, усталый голос прозвучал как приговор — окончательный и обжалованию не подлежащий.

«Смершевец», обращаясь к строю и уже не глядя в сторону лежащего на земле, произнес:

— По законам военного времени… за преступления перед Родиной… рядовой Буренин приговаривается к расстрелу…

После паузы он повернулся в сторону конвоя и сделал жест головой. Двое, заведя автоматы за плечо, подошли к Буре и молча попытались поставить его на ноги. Они подтягивали его вверх, взяв под мышки. Но он, весь красный и мокрый от слез и слюней, глядел на них — то на одного, то на другого — растерянно-непонимающим взглядом.

Как будто и в самом деле не мог понять, что с ним собираются делать. Ноги Буравчика подкашивались. Мокрое пятно стремительно разрасталось на штанинах. Похоже, что он еще и обделался.

— К стенке его… — скомандовал лейтенант, указывая на деревянную стену хозпостройки. Конвоиры попытались оставить приговоренного стоящим. Но как только солдаты шагнули в стороны, трясущееся от рыданий, словно студень, тело Буры сползло вниз.

Лейтенант стремительно подошел к лежащему. На ходу он расстегнул кобуру и вытащил пистолет.

Это был ТТ.

— Встать… на колени! — резко выкрикнул «смершевец».

Этот окрик, но еще более металлический лязг передернутого затвора подействовали на Буру, как удар хлыстом. Он вдруг перестал реветь и, всхлипывая, цепляясь здоровой рукой за бревна, с трудом поднялся на колени, лицом к стене."

"Весь строй вздрогнул от звука выстрела. Звонкий и хлесткий, он тут же растворился в гуле канонады. Словно от удара в затылок, мертвая голова Буравчика с глухим стуком ткнулась лбом в бревно.