Штрафники не кричали «Ура!»

И если у вас это получится и вы останетесь живы… короче, если вам чертовски, чертовски повезет и вы схватите удачу за хвост, то… никакого отдыха во второй линии обороны вам не видать. Вас тут же бросят на другой участок фронта, где еще жарче. Потому что удача забыла про вас навсегда. Потому что вы служите где?…"

"В самом конце вопроса комбат возвышал голос, делая ударение. Штрафники, напрягшись, в один голос отвечали заученное назубок:

— В батальоне Вернера!…

По негласной армейской традиции солдаты и офицеры не называли номеров подразделений, именуя их по именам командиров: рота Паульберга, батальон Вернера.

Услышав ожидаемый ответ, майор удовлетворенно кивал своей маленькой головой.

— Именно, господа испытуемые. Служба в нашем батальоне — это высокая честь для вас. Именно поэтому вы кто?…

Ответ был уже наготове.

— Пожарная команда… — нестройно произносили несколько сотен глоток. В некоторых голосах даже звучали нотки энтузиазма.

X

Отто был одним из них. Один из тех, кто готов был вцепиться в эту высоту зубами и держаться до последнего. Он не боялся смерти. Он разучился ее бояться. Смерть… здесь она, рядом.

Но она всегда потом. Отто понял это в Лапландском лагере, и понял на всю жизнь. Он понял, что важно только одно: то, что сейчас. Гораздо важнее, чем то, что потом. Ведь бывает такое сейчас, которое гораздо страшнее смерти. Отто это усвоил. Поэтому, когда он выкрикивал два слова — «пожарная команда», — он чувствовал себя каким-то другим Отто — словно заново родившимся. Супергероем, солдатом элитного подразделения, от которого зависит судьба всей Германии. Судьба его Хельги. Да, черт возьми, судьба дала ему шанс родиться заново. Поэтому он не боялся смерти. Он боялся другого…

Он до сих пор не мог поверить, что попал сюда, в «пятисотый». Где-то в глубине его мыслей постоянно жил страх. Вот придет откуда-нибудь из дивизии или из корпуса бумага. В этой бумаге будет написано, что испытуемый Отто Хаген зачислен в 500-й батальон по ошибке. И тогда его опять отправят в полевую команду, собирать трупы. Или еще того хуже… В штрафной лагерь.

Среди испытуемых ходили слухи о том, что подобные лагеря создали в самой Германии. Они были еще похлеще, чем Лапландский. Евреев и коммунистов перерабатывают там, как скот на бойне, и выделывают из их кожи обувь и сумки, и даже абажуры.

Якобы штрафников, особо отпетых, могут отправить в такую мясорубку. Шульц как-то обмолвился Хагену об этом. «Обер-фельдфебель вроде как служил в таком лагере. Надсмотрщиком… Жуть, правда, Отто? Хотя какая, к черту, разница, где и как ты отдашь свой последний долг великому Рейху: здесь, в проклятой России, в качестве мясного фарша после артподготовки русских, или парой офицерских ботинок где-нибудь в Заксенхаузене.