Штрафники не кричали «Ура!»

— В воде надо бы их размочить.

— А если еще вскипятить…

Обсуждая рецептуру, они вернулись к своим. Третье отделение тут же сошлось, а точнее, сползлось в кружок. В его центре Хаген и Ульман. Вернее, консервные плошки и галеты, которые они выложили на расстеленный кем-то кусок материи. Появление съестного вызвало в отделении оживленный и шумный галдеж."

"— Я надеюсь, это не чьи-то потные портянки? — громко заметил Отто, раскладывая бумажные кули.

— Не, это чисто выстиранное…

— Эрнст, это твой носовой платок? Тот самый, которым махала тебе Гертруда, провожая на фронт?

— Нет, это панталоны твоей пышки Энн.

Разве она не подарила их тебе? Чтобы было чем подтереть юшку, которая сейчас потечет из твоего расквашенного пятачка…

— А что за бумага у этого печенья? Можно взять? На курево… — нетерпеливо произнес кто-то.

— Она слишком плотная. И вощеная. На курево не сгодится.

— Руки убери от стола…

— Во-во, возьми эту бумагу, чтобы подтирать. Только не для носа… И смотри, не поцарапай те уста, которые выдают у тебя такой оглушительный баварский акцент…

— Ты сейчас выдашь у меня акцент…

VI

Ульман одну за другой открывал консервы.

Они в самом деле оказались с сардинами. Хаген, как главный по дележу еды, распределил рыбки и галеты на каждого. Плюс порция унтер-офицера. Вышло по две рыбки и по пять галет на испытуемого. Кто-то принялся размачивать их в котелке, а кто-то грыз так, всухомятку. Всеобщий интерес вызвали опустошенные консервные банки. В них осталось пахнущее рыбьим жиром масло.

Испытуемые принялись обмакивать в него обгрызанные черствые галеты и припасенные куски хлеба. Количество маканий тоже было строго регламентировано — каждый имел право на два, не более.

Тут же нашлись хитрецы, которые опускали в банку хлебный мякиш пошире, стараясь выбрать за раз побольше масла.

Увлеченные процессом, штрафники не сразу уловили далекий гул. Он возник неожиданно. Тут же появилась взмыленная, залитая потом физиономия запыхавшегося унтера. Он, видимо, возвращался бегом.

— Герр унтер-офицер… ваши галеты и сардины!… — доложил Хаген.

— Самолеты! Самолеты!… Сейчас нас накроют… Рассредоточиться в поле и замереть. Пережидаем…

Гул уже вызрел до басового утробного рокота.

Непонятно, откуда они приближались. Вначале Отто показалось, что со стороны русских — с востока. Потом гул словно переместился севернее. Наконец, он заполнил все небо. Такой густой, широкий и низкий рев могли создать несколько машин. Возможно, это два или три звена бомбардировщиков. К тому же их наверняка прикрывают истребители. Если батальон заметят в поле, от «пятисотых» действительно ничего не останется.

Этот звук, казалось, имеет свой вес — непомерный, будто свинцом наливающийся.