63
0
– Что?
Она подняла голову, всматриваясь в темноте в его лицо. Неверный свет от собора, освещенного даже ночью, падал на постель, и он вдруг подумал, что сам Исаакий благословил их на эту невозможную, неистовую ночь, бушевавшую ураганом.
– Не трогай меня там, мне щекотно.
Она подумала секунду, потом фыркнула:
– Потерпишь!
И пытка не то чтобы продолжилась. Пытка началась сначала.
В свете соборных фонарей он видел ее голову с совершенно расстроившейся прической, и как-то пытался участвовать в происходящем, подыгрывать ей, соответствовать ее ожиданиям, и потом обо всем позабыл, как давеча позабыл о том, что нужно говорить.
Никто и никогда не хотел его так, как она.
Никто и никогда не пытался так ясно и понятно сказать ему о… любви, о восхищении без всяких слов.
Никто и никогда не верил в него так безоговорочно, исступленно, до конца.
– Я больше не могу.
– Потерпишь!..
Она трогала, и гладила, и выделывала что-то совершенно немыслимое, и в каждом ее движении и вздохе была любовь.
Это же так просто и ясно – любовь.
Что может быть проще?!
Его змеи сначала изумленно пятились под ее напором, потом поползли в тень, в самую глубину, потом судорожно стали искать убежища, но Маня Поливанова не дала им ни единого шанса!.
Манина любовь – любовь?! К нему?! – настигла их.
Первым погиб удав, старый и душный. Его кольца вдруг разлетелись на куски, ударили в мозг, и Алекс понял, что наступившее помрачение случилось именно от гибели удава!
Или от того, что Маня Поливанова часто дышала ему в живот, и еще что-то шептала, и ее руки были везде, обнимали, и трогали, и прижимали?..
Непонятно. Непонятно.
За что?.. За что ему все это?..
Или так бывает всегда, когда вдруг случается любовь, а она ведь случается, правда?.
"Гибнет все прежнее, когда-то имевшее значение – еще сегодня утром или два часа назад, – и вот уже ничего не осталось от той жизни, в которой не было любви и были, кажется, Даша или Наташа, или они обе, впрочем, шут их знает, и сейчас, вот-вот, он станет свободным и сильным, как бог, и узнает нечто такое, чего не знал даже тогда, когда писал свой роман, или когда жил десятками чужих, придуманных жизней, когда растерянно мямлил что-то на суде, с ужасом понимая, что уже никогда и никому ничего не сможет объяснить!.
Кобра сопротивлялась до последнего.
Он понятия не имел, что в нем столько ненависти!.. И эта ненависть никак не хочет сдаваться, даже под напором Маниной любви.
…Любви? Любви?!
Откуда взялась эта любовь, которой еще вчера не существовало, и надеяться было не на что, и нечего ждать?!
Да он и не ждал ничего.
И никого.
И почему-то дождался Мани, которая устроила ему выволочку на набережной, а теперь любила так, как будто он остался последним мужчиной на земле.
