3
0
В злачное место!
У моего недовольства весомые основания, которые не стереть и не забыть.… по щелчку!
Развернувшись, я с удивлением отмечаю, что Иван приготовил завтрак и разместил его на столик на колесиках!
Надо же… Даже в кладовку слазил за столиком.
Сто лет в обед его не доставали.
— Позавтракаем? — предлагает муж.
От вида яичницы, плавающей в луже масла, с пересушенным беконом, у меня затикал нерв на левом глазу.
Иван — так себе кулинар, буду откровенной.
Он пытался украсить зеленью свое творение и порубил петрушку, которую я не ем.
С ветками.
В компанию к яичнице отправился нарезной белый батон, щедро сдобренный арахисовой пастой.
Сплошные жиры, углеводы! Совсем немного белка и почти никакой клетчатки…
В кружках дымился сваренный крутой кофе. Настолько крутой, что из глаз вышибло слезу.
— Завтрак в постель? — удивляюсь. — Может быть, ты мне ещё и цветы принес, Вань-ка?
— Цветы тоже были в планах, — сощуривается. — Но доставка больно поздно будет. После обеда. Так что давай позавтракаем так, а ты представь, что здесь — цветы.
— Спасибо. Тогда и ты представь, будто я довольна осталась и сказала тебе спасибо, — ответила я, уткнувшись в книжку.
Краем глаза замечаю, как вытягивается лицо Ивана.
Оскорбившись, он даже приподнялся с кровати, на которую успел присесть.
Взволнованно поправляет приборы, перепутав их местами.
— Что не так-то? — спрашивает.
— Мы договорились быть честными, да?
— К чему это ты клонишь?
— К тому, Ванька. Ты спросил, что не так, — делаю паузу. — Все.
— Что?! — вскочил, покраснев.
— Все не так, — добиваю его. — Абсолютно все. Я не ем яичницу-глазунью. Масло добавлять не стоило, бекон и так жирный. К тому же ты его пересушил.
Иван смотрит на меня с шоком, гневом и… недоверием.
Гремучая, честно признаться, смесь.
Меня аж колотит от собственной смелости.
Я не позволяла раньше высказывать свое недовольство вот так сразу, открыто, хлестко!
Старалась сгладить углы, прийти к компромиссу, всегда хвалила его за старания и благодарила за внимание, помощь…
И чего я добилась?
Он обозвал меня скучной и променял на поход к шалавам, обесценил мою любовь и заботу.
Теперь он узнает, как быстро любовь может стать горьким пеплом.
— Ты.… — хрипит. — Ты что с моей Натахой сделала?
— Ничего, Ванька. Просто Наталье надоело быть для тебя Натахой.
— Не называй меня Ванька.
— Ты называешь меня Натахой, Ванька. Как будто я тебе.… Впрочем, неважно. Мы же соседи. Будь добр, увези это… Воняет!
— ЧТО?!
У него аж пар из ушей.
