8
0Стены имели умопомрачительный вид – в них обнажилось все, что могло обнажиться. Но дверь в квартиру на втором этаже была сравнительно крепкой, изнутри запиралась на два замка, а для самых боязливых имела еще и шпингалет, как на оконной раме.
Алексей опустился на стул в пустой прихожей, посидел неподвижно, сбрасывая груз тяжелого дня. Слишком много накопилось в голове, хотелось навести порядок, разложить все по полочкам."
"Квартира была небольшой: две комнаты, балкон во внутренний двор и крохотная кухня, в которой не было даже плитки. Но он не для того здесь жил, чтобы готовить еду. На завтрак имелось ситро в мутной бутылке, четвертинка хлеба, пара бубликов и початая пачка папирос. Из крана в санузле вытекала ржавая вода, но Алексей давно усвоил: если долго на нее смотреть, она уже не кажется такой ржавой и холодной. В полу был слив, а для принятия «душа» вполне подходил эмалированный тазик.
Он оттирался грубой мочалкой, потом опять мылился, набирал воду…
Вечер был мягкий, темнело не быстро. В городе Одессе начиналось жаркое лето.
В квартире было душно. Алексей вынес стул на балкон, закурил, наслаждаясь своеобразной атмосферой одесского дворика. Борис Аркадьевич оставил в покое свою немецкую «ласточку» и удалился. Было слышно, как Роза Леопольдовна отчитывает своего обездвиженного мужа: «Жорик, я тебя умоляю, убери же с прохода свою единственную ногу, я устала об нее запинаться! И признайся же, горе мое, ты имеешь сегодня планы на ужин?»
Ребятне надоело гонять мяч, пацаны разбрелись по квартирам. Сверху что-то упало, покатилось. Потом раздались крики, заработал суровый отцовский ремень – хлопки сопровождались жалобным визгом. «Моня, ну шо ты нам сердце рвешь? – кричала женщина. – Стой спокойно, отец лучше знает, что с тобой надо делать! Не маши, говорю, руками – простудишься!»
На другом конце дома еще одна голосистая особа на весь двор отчитывала своего отпрыска: «Лева, я свихнусь через тебя! Ты только что убил пластилинового фашиста, а теперь этими же руками ешь хлеб!» При этом она огрызалась на сожителя, восклицала, что лучше всего на свете мы знаем, как воспитывать чужих детей!
Это звучало как музыка, и уходить не хотелось. Слева, в перпендикулярной части здания, с душераздирающим скрипом отворилась балконная дверь, при этом чуть не вывалились стекла, вышел мужчина в тельняшке, стал чиркать спичками. Ему было под сорок, худощавый, с вытянутым скуластым лицом. Он покосился на Алексея, кивнул. Лавров отозвался аналогичным кивком. Мельком с соседом они уже встречались, но не разговаривали. Если с каждым в этом доме затевать беседу, то спать будет некогда.
– Спички отсырели, не горят, ломаются, – проворчал мужчина. – Эй, сосед, брось зажигалку, если не боишься.
Алексей бросил.
