14
0Но он хоть замолчал: должно быть, догадался, что говорил до сих пор слишком много.
Одна из фотографий поразила всех: на площади, окруженной грозными, подавляюще-мрачными остовами разрушенных зданий, раскинулись полевые палатки — белые, легкие, похожие на маленькие снежные горы. У них был воздушный вид — точно они спустились в Сталинград прямо из стратосферы. Это был один из лагерей, в котором жили молодые строители, съехавшиеся в город по путевкам ЦК комсомола.
— Это какое же место? — спросил Володя и вспомнил, прежде чем Андрей успел ответить: — Неужели площадь Павших Борцов?
— Да.
— Позволь, но разве отсюда видна Волга?
— Волга, брат, теперь видна отовсюду.
— Невозможно узнать! Таня, а помнишь, мы с тобой встретились недалеко от площади Павших Борцов, а потом пошли к набережной, и ты сказала, что не видела памятника Хользунову?
Он еще продолжал что-то об этом памятнике: правда ли, что он был сброшен взрывной волной, но сохранился и сталинградцы уже успели поставить его на прежнее место? Но у него было такое лицо, как будто произошло что-то непоправимое и в этом непоправимом был виноват он, он один! Не знаю, что пришло ему в голову, — решил ли он, что я не рассказала Андрею о нашей встрече в Сталинграде, или сама эта встреча как-то сместилась в его сознании и перепуталась с нашим последним разговором? Он вдруг замолчал на полуслове, с потрясенным, остановившимся взглядом.
Я спросила как можно спокойнее:
— Что с тобой, Володя?
Он не ответил. Он вышел в переднюю, прямой, мертвенно-бледный, и стал надевать шинель. Андрей бросился за ним:
— Куда же ты? Тебе дурно?
— Нет-нет. Нет, ничего. — Он бормотал, не слыша себя. — Извини, я уйду. Я позвоню вам. Все хорошо. Просто у меня вдруг пошли круги перед глазами, — сказал он, стараясь с усилием улыбнуться. — А в такие минуты мне, пожалуй, лучше быть одному. — Он впервые взглянул на меня. — Я ведь еще и контужен. Таня знает. — У него было измученное, растерянное лицо. — Таня, подтверди, пожалуйста. Ты еще не забыла мою историю болезни?
Мы одни
Еще не поздно было объяснить то, что произошло, хотя, когда Володя ушел и мы заговорили о нем, я сказала, что не понимаю, почему он расстроился, вспомнив о нашей сталинградской встрече. Это была ложь, но еще не поздно было объяснить эту ложь. В самом деле, не могла же я сказать правду при Кате и Рамазанове, хороших, но, в общем, далеких людях?
Но когда мы остались одни и Андрей сел верхом на стул и задумался, машинально следя, как я мою посуду, стелю постели, заплетаю волосы на ночь, — почему я все-таки ничего не сказала? Он ждал, он никогда не заговаривал первый. Я только спросила неискренним голосом: «Что же ты не ложишься?» — и он, не сводя с меня взгляда, неопределенно покачал головой.
