14
0Она нежная, привязчивая, а эта резкость, развязность — все, что так раздражает вас и Андрея, — уверяю вас, что это от застенчивости, от сознания, что ее не уважают, не любят. Эх, да что говорить! Вот теперь вы станете думать, что она не бросила бы меня, если бы мне не пришлось уйти из института. Но как мне убедить вас, что если бы мне не то что пришлось уйти, а…
— Как пришлось уйти? Я ничего не знаю.
— Вы не знаете, что была назначена комиссия для проверки моей лаборатории?
— Да, но…
— Комиссия признала работу неудовлетворительной: разбросанность, отрыв от практики и два десятка других обвинений, против которых я даже не стал возражать. Вы спросите меня, почему? Очень просто: потому, что я сам не знаю, правы они или нет. Я подал заявление об уходе. Вы видели Андрея, и он вам ничего не сказал?
— Он со вчерашнего вечера на метро. Там авария. Он сказал только, чтобы я немедленно поехала к вам.
— Да? Значит, он не успел сказать вам, что я сам во всем виноват? Да что там! — махнув рукой, с горечью сказал Митя.
Я молчала. Позвонили. Митя спросил:
— Андрей?
И пошел открывать."
"Очень усталый, похудевший, Андрей вошел, сел, потер руками глаза, заговорил — и точно в темную комнату внесли фонарь, при свете которого стало ясно, где дверь, где окно и почему не нужно одно принимать за другое…
Мне не хотелось присутствовать при этом разговоре, и под каким-то предлогом я ушла к старушке-пенсионерке.
Но время от времени я возвращалась. Разговор был долгий, неторопливый…
— Скажу тебе по правде, Митя: мне тяжело видеть, как ты сидишь сложа руки в своей ободранной комнате, в то время как должен был бы в календаре отметить этот день как праздник! Да, ты любишь ее…
Митя открыл было рот, но Андрей сердито двинулся на него, и он снова стал терпеливо слушать.
— Так что же, голову положить ради этой любви, которая опустошила тебя, которая действительно довела бы тебя до гибели — не физической, так душевной? Знаешь что: уезжай куда-нибудь! И надолго, года на два. В Средней Азии никак не могут справиться с пендинской язвой — отправляйся туда! Я убежден, что, если ты серьезно возьмешься за эту болезнь, о ней забудут и думать!
Митя не возражал, напротив — соглашался, но в том, как он соглашался, видна была усталость надломленного человека.
Много забот
Засучив рукава взялись мы на другой день за оборону нашей лаборатории — не знаю, как еще назвать эти терпеливые переговоры с начальством, большим и малым, эти докладные записки, эти поездки в Наркомздрав и горздрав.
Самая большая трудность заключалась в формуле: «Институт передает лабораторию промышленности», — формуле, которая сразу обезоружила тех, кто не желал серьезно вдуматься в ее содержание. Старательно раскрывали мы эту формулу перед работниками Наркомздрава.
