14
0Но в конце концов я, кажется, все-таки уснула, потому что дед, с седой бородой, в развевающейся рубахе, превратился в какого-то другого деда, подпоясанного, в высокой шапке, и я не понимала, почему этот новый дед, точно так же, как прежний, приходит, встает на цыпочки и, прикрыв ладонью глаза, смотрит на часы, как на солнце.
Я проснулась от неприятного чувства, что в комнату внесли что-то тяжелое, неподвижное и поставили подле меня. Я поднялась на локте.
В эту минуту фары подходившей машины скользнули по окнам, и фигура какого-то человека, понуро сидевшего за столом, мгновенно выхваченная из темноты, мелькнула и исчезла.
— Кто здесь?
Человек встал и вышел. Я вскочила."
"— Дед, кто здесь был?
— Механик с Главного Хутора приезжал. Машина на Безымянный пошла. Вам на Безымянный?
— Нет. Первую смену скоро будешь поднимать?
— Не так скоро.
Я вернулась в контору, зажгла фонарь, снова, в десятый или двадцатый раз, перечитала письмо, и странным показалось мне, как мало я думала о том, что есть на свете человек, который любит меня.
«Ты надеялась, что это будет продолжаться всю жизнь? Ты привыкла к его любви, и она стала казаться тебе тем обыкновенным, ежедневным, что происходит само собой. Ну что ж, отвыкай!»
Но оказывается, что труднее всего, теперь я это узнала, отвыкать от того, что происходит само собой.
«Он счастлив без тебя — и прекрасно. Разве ты сама не стремилась к тому, чтобы вы стали только друзьями?
— Да, стремилась.
Тогда почему же тебе так трудно заставить себя не огорчаться, не думать о нем?»
И неправда и правда
Это было в начале июля. Сердитая, больная (я простудилась, хотя стояла страшная жара), с книжкой в руках, которая вот уже добрых два часа как была открыта на одной и той же странице, я лежала в постели, когда кто-то вошел — дверь была открыта — и молча остановился у порога.
— Это ты, Катюша?
Я подумала, что это сестра.
— Нет, Татьяна Петровна, это я, — ответил чей-то мягкий неторопливый голос.
Тоненькая девушка, в платье с короткими рукавами, в легкой косынке, с узелком в руках смотрела на меня и улыбалась. Так тесно были связаны мои воспоминания о Маше Спешневой с Анзерским посадом, что еще мгновение я ждала, что эта, самая настоящая, нисколько не изменившаяся Маша окажется не Машей, а кем-то другим, быть может, ее двойником или сестрою.
— Машенька, вы ли это?
— Я, Татьяна Петровна.
— Когда вы приехали? На той неделе я была у ваших, — что же они мне ничего не сказали?
— А я никогда вперед не пишу. Я не люблю, чтобы ждали.
— И вы решили меня навестить? Или у вас здесь дело, в нашем совхозе?
Маша покачала головой.
— Нет, навестить, — просто сказала она. — Знала бы, что вы больны, давно бы приехала. Вот уже пятый день, как я в Сальске.
