8
0
Простить и принять его помощь или послать к черту во всех смыслах?
Позволить себя утешить или пожелать ему смерти?
Боже мой, мне страшно! Страшно ощущать всю гамму расстроенных чувств одновременно.
Невозможно любить и ненавидеть, хоть опыт говорит о другом.
Должна же быть какая-то золотая середина? Или её нет? Может, Аристотель, создавая свою теорию, совсем не дружил с головой?
Не отвечать злом на зло? Но ведь терпению рано или поздно приходит конец!
Подставить вторую щёку? Да ну на хрен!
К черту его! К черту!!!
— Не хочу, не прикасайся ко мне, — рычу, стискивая от бессилия зубы. Рубашка Руслана на груди становится влажной, грязной от потекшей туши и следов моей помады. — Отойди прочь. Видеть тебя не могу! Исчезни, Рус, пожалуйста! Уйди с дороги!
— Конечно! Вот прямо сейчас взял и тебя послушал, — утверждая, подхватывает меня на руки. Несёт к своему столу. Новый виток истерики захлёстывает меня с головой.
У меня отец в коме, а он не пускает! Качает права! Да как он может?
Не в силах справиться с бурлящими эмоциями, снова срываюсь, начинаю лупить его кулаками по плечам и спине.
— Пусти меня, Руслан! Отпусти!!! Слышишь? Отпусти!!! — громко выплёскиваю.
Рыдания прорывают горло, словно вода плотину. Содрогаюсь в его руках. Вцепляюсь зубами в плечо, со всей дури прикусываю мышцу вместе с тканью, чтобы хоть как-то заглушить в себе развернувшуюся душевную катастрофу. Вою и трясусь.
Трясусь так, словно за оголенный провод вцепилась.
Папа… Папочка… Родной… Как же так?
Пожалуйста, пожалуйста, только не умирай! Не надо! Не надо! Я не хочу!
— Инна! Блядь! — вызывая секретаря, Руслан шипит от причиняемой мной боли. Мат срывается не запланировано. Он садит меня на стол. Ничего не предпринимает, позволяет его и дальше грызть зубами. Терпит, сволочь! Мазохист проклятый. Видимо понимает, что мне становится от этого легче.
— Руслан Георгиевич? — из селектора доносится растерянный женский голос.
— Галецкого ко мне! Срочно!
Отключив связь, тянется к бутылке с водой. Откручивает крышку.
— Пей! — командует. Я отворачиваюсь.
— Отпусти меня… — рыдаю, вцепляясь за него, как за последнюю спасательную шлюпку. Зарываюсь носом в шею. Обвиваю её руками. Противоречу сама себе, своим принципам, действиям и желаниям. В душе полный раздрай. В голове капитальная неразбериха. Пытаюсь думать только о папе.
Только бы живой остался. Только бы живой…
— Выпей воды, Маша, — просит.
— Не трогай… — рваные и частые всхлипы сотрясают мои плечи. Отталкиваю его руку с бутылочкой. Воздуха в лёгких катастрофически не хватает. В груди пылает огонь. — Папа в коме… Мне нужно к нему… Мне нужно… к нему…
— Скажи, где он? — низкий грудной голос окутывает сознание анестезией. Звучит ровно. Спокойно. Внушает доверие.
