0
0Есть школа, как метать ножи и отравленные звезды[70]. Есть школа кулачного боя[71]. Вроде английского бокса, видать… Или искусство нескольких жизней[72]. Это про капитана Такигаву, который вместе с тем торговец бакалеей Ёэмон. Такие вещи разум Алексея еще принимал. Но другие россказни Голунова вызывали только смех. Например, искусство становиться невидимым![73] Экая глупость… Или когда человек голосом изображает землетрясение[74]. Да так, что враги в панике разбегаются… Детский лепет! Невозможно так закричать, чтобы земля зашаталась под ногами. Но Калина Аггеевич пояснял, что стены домов в Японии бумажные. Обученный «садовник» в состоянии заставить их дрожать, точь-в-точь как при стихийном бедствии. Обитатели дома пугаются и начинают, не разбираясь, выбегать скорее на улицу. И попадают там на меч.
Много еще диковинных вещей услышал Лыков и не поверил ничему. В заключение сказал:
– Главное, что их пули берут. А то с твоих слов выходит, что бороться с синобцами бесполезно. Надо сразу ложиться и помирать… Давай действительно ляжем, поспим. А утром подумаем, где искать твоих кудесников.
В восемь часов утра Алексея разбудил Фридрих Гезе:
– Ваше высокоблагородие! Старик с рыбами пришел, вас требует.
Надворный советник вышел к Хомутову. Тот торжественно разложил на столе трех изрядных осетров.
– Годится, что ли?
Рыбы оказались знатными, чуть не в двадцать вершков каждая.
– Сколько за них хочешь, Иван Степаныч?
– Да «красненькую» не мешало бы, вашество. На всю округу единый я их ловить умею.
Лыков выдал вольному поселенцу червонец и сказал:
– Попей с нами чаю или водки, по желанию. Разговор имеется.
Старик сразу посерьезнел. За самовар сели втроем. Голунов помалкивал, а Лыков начал издалека.
– Не страшно тебе, старик, жить в таком глухом углу? Там, говорят, нет ни души!
– Почему нет? – возразил Хомутов. – Айны есть. Они по всему берегу живут. А на Айроне японская фактория. Русские, да, все оттудова ушли.
– Что так?
– А Муравьевский пост закрыли, люди-те и ушли. Мы, добровольные поселенцы которые, выстроили было там деревеньку. Чибисань называется – может, слышали?
– Слышал. Но и ее тоже бросили. Почему?
– Да надоел людям этот Соколин хуже горькой редьки. Двадцать лет бились, бились, а все нищета. Ну, попросились обратно в Сибирь. Один я остался…
– А почему со всеми не уехал, Иван Степаныч?
Старик вздохнул и еще ниже склонился над чайным стаканом.
– Жизнь-то, считай, уже прошла. Кому я там нужен? Тут привык. Тут, знать, и помру.
– Понятно. Скажи, а беглых в тех местах нет? А при них чтобы были японцы.
– Японцы, вашество, на Айроне. На Чибисани нету.
– И вокруг нет?
– И вокруг. Одни айны.
– Ну а просто беглые? Без японцев.
Хомутов отставил посуду.
